— Где я это видел?

— Вестибюль «Киевской», — не взглянув, ответила Анна.

Валька закурил и сказал, вглядываясь в нее долгим, оценивающим взглядом:

— И ты все это любишь, да?

— Что? — Она подняла глаза сначала на него, потом перевела на стену, но остановилась на кончике сигареты.

— Это, совковое все. Ты живешь прошлым. Ты знаешь это?

Анна посмотрела на него с легким удивлением, как на заговорившее животное, а потом досадливо поморщилась.

— Я защищалась по дизайну московского метрополитена, я говорила тебе, — ответила быстро.

— Но у тебя же не только метро. Тебя вообще туда тянет. Да? Честно? Ну скажи! — В голосе Вальки появилась пьяная игривость и напор. — Тебе ведь современная культура совсем неинтересна.

— Где ты видишь сейчас культуру? — ответила она с презрением.

— Нет, ты не поэтому не интересуешься, что ее нет. А потому что все, что давно было, — понятно, его можно изучать, как отжившее, как мумии какие-нибудь. А в современном надо жить. А ты этого не хочешь. Ты нас презираешь. Тебе же все мы мелки, ничтожны. Так ведь? Признайся?

Он ощущал уже себя победителем, безнаказанным, он мог говорить все что угодно, потому что почти видел Анну своей, и теперь она обязательно должна была сломаться. Через столик он взял ее за руку. Она не отдернула, не подняла глаз, только что-то болезненное появилось в ее тонком лице, словно бы она была готова теперь ко всему и думала только одно: «Ах, скорее бы. Лучше вытерпеть все разом — и кончено. Мучительно ждать». Во всяком случае, так показалось Вальке, и с плеснувшей внутри злобой он захотел продлить еще эту игру, потянуть, помучить. Он сжал ее пальцы. Почему-то казалось, что он уже может делать с ней все, потому что она не уважает его, не любит, а только приносит себя в жертву собственной странной идее.

Анна сказала сумрачным, глухим голосом:

— Тебе же неинтересно. Зачем об этом говорить.

— Почему? Интересно. Интересно вообще, откуда вы взялись такие. Ретрограды какие-то. Консервы. Ведь у вас это не игра, ты же врешь. Вы ни слова про историю вчера не сказали, роли не разбирали, костюмы там, атрибуты. Вы все про сейчас талдычили. Я же слышал. А вдруг я пойду и всех вас сдам? — Он оживился, заулыбался, сжал руку Анне еще сильнее и склонился через стол, чтобы взглянуть ей в лицо. — А, не боишься? Пойду и всех сдам. Что вы делать будете?

— Не сдашь, — сказала Анна, спокойно и твердо посмотрев на него. — И мы никому не нужны. Отпусти, больно, вообще-то.

Он разжал руку. Сигарета потухла. Валька раскурил ее заново и заговорил, откинувшись, приняв вид высокомерный и небрежный:

— У нас вообще никто не нужен никому. И то, что вы делаете, никому не надо. Ты не думала об этом?

— Вот это и грустно, Валя, — сказала она вдруг с такой неожиданной, не своей интонацией, что Валька вздрогнул. — Мы все разобщены, в людях нет единства, хотя все одинаково обижены жизнью, но каждый думает только о себе. Нас такими всех сделали. Эти люди в этом не виноваты, — она махнула подбородком в комнату. — Не виноваты, они просто разучились думать, их отучили, точнее. Думать, мыслить, анализировать. Нас кормят мякиной, говорят, что сейчас живем хорошо, а раньше жили плохо, и все поверили. Вот эти все — поверили. А те, кто не поверил, для них дегенераты. Как для тебя.

— А раньше что, не так же разве было? — спросил Валька. — Одно и то же ведь.