Лихеев подался вперед:

– А ведь есть, Иван Эмерикович, неписаный закон, гласящий, что нашедшему причитается третья часть найденного.

Регус прищурился.

– А вы, кажется, не дурак! – сказал он.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ,

в которой боевики считают рубли и секунды

Шампион стоял у окна. За последнее время стоять у окна вошло у него в привычку: он смотрел на улицу, раздумывая над тем, как закончить написанную им фразу, или когда ломал голову в поисках броского заголовка для своей статьи. Вот и сейчас, только что возвратясь из Либавы и даже не умывшись с дороги, он занял свой излюбленный пост. Часы над ювелирным магазином Розенталя показывали половину второго. Он заметил, что обычно в это время Регус входит в дом напротив. Где бы ни блуждали мысли Шампиона, этот дом, словно магнит, всегда притягивал к себе его взгляд.

Как бы невзначай он собрал кое‑какие сведения у дворника. Оказалось, что никакой Регус там не живет. Единственную квартиру на третьем этаже снимает некий владелец лесопилки, большую часть года живущий в провинции и лишь изредка наезжающий в Ригу. Хотя ничего больше Шампиону установить не удалось, он все же был убежден, что с этим домом все не так просто. Немыслимо, чтобы чутье обманывало его.

В дверь постучались:

– Почта, господин Шампион!

Короткое письмо за подписью самого редактора. Одно это уже свидетельствовало о том, что в Париже довольны его работой. Еще убедительнее это доказывал необычно крупный чек, выпавший из конверта. Но самое большое удовольствие доставил номер «Тана» с рижской корреспонденцией Шампиона. С первой страницы кричал набранный жирным шрифтом заголовок: «Меланхолический вальс под взрывы бомб».

Однако едва он пробежал взглядом текст, как его радость испарилась. В чем дело? Ни строчки, даже ни единого слова о приключениях журналиста в тайной полиции, ни слова о чудовищных зверствах Регуса и его агентов, о нечеловеческих страданиях заключенных. Шампион считал, что вычеркнутые абзацы были самыми сильными. Не чернилами он писал их, а кровью собственного сердца. А то место, где он рассказывает, как Регус собирался превратить его нос в пятачок, – просто шедевр, а редактор это не пропустил.

Раздумывая над тем, как обкорнает редактор репортаж о стычке призванных резервистов с солдатами, которая произошла в Либаве, Шампион еще больше помрачнел. Надо выйти на улицу, рассеяться, найти человека, кому можно излить свое возмущение, тогда, может, станет легче на душе. Лучше всех его понял бы Русениек, но тот, как назло, не показывался уже три дня.

Спустившись вниз, Шампион, по обыкновению, взглянул на дом номер восемнадцать. Как раз в этот момент дверь парадного приоткрылась. В щели появилась голова. Человек посмотрел по сторонам, словно принюхиваясь, чист ли воздух, и лишь после этого вышел на улицу. В его облике Шампиону почудилось что‑то знакомое. Ну да, это же Лип Тулиан, приятель Русениека. Вот наконец человек, с которым можно поделиться и быть понятым! А заодно, возможно, удастся выудить какую‑нибудь информацию. Говорил же Русениек, что готовится нечто важное…

Шампион собрался перейти улицу, но ему помешала карета. Когда путь освободился, он вдруг заметил Регуса.

«Опять ты здесь, дружок! – подумал журналист. – Ну подожди, я все‑таки не поленюсь и пройду по твоим следам. Я еще вышибу из тебя пятнадцатифранковый репортаж!» Регус удалялся в том же направлении, что и Лип Тулиан. Почему и тот и другой вышли из дома номер восемнадцать? Совпадение? Ну, а чем тогда объяснить осторожность Липа Тулиана, когда он выходил из этого дома? Разве так ведет себя человек, который побывал у фотографа или заказал себе новую шляпу?

Внезапно Шампиона охватило такое чувство, будто занавес, скрывающий тайну, приподнялся.