Через пять минут Митя стоял в кабинете у письменного стола, держа в руках кепку. Худощавый человек повесил свою фуражку в углу на вешалку, разгладил седые волосы и внимательно посмотрел на Митю; глаза его стали серьезными.

— Ну, вот. А теперь скажи, как ты попал именно в это ремесленное?

— На вывеске прочитал.

— Понятно. А кого выпускает наше училище, это ты знаешь?

— Ремесленников.

— Я про специальность спрашиваю.

— Не знаю.

— Значит, ты пришел подавать заявление, не зная, куда подаешь?

— А у вас на кого учат? — помолчав, спросил Митя.

— Вот этот вопрос я б на твоем месте задал с самого начала. Всё-таки не рубаху выбираешь, а специальность на всю жизнь.

Виктор Петрович прошелся по кабинету, укоризненно глядя на Митю.

— Мы выпускаем слесарей, токарей и фрезеровщиков. Тебе что больше правится?

— Всё равно.

— Значит, сначала будешь учиться, а потом выбирать?

— Зачем? Я хоть сейчас выберу.

Директор так прямо посмотрел в Митины глаза, что мальчику показалось, будто именно там Виктор Петрович и прочитал Митины мысли.

— А не понравится, — захочешь в другое училище?

Митя молчал.

— Так вот что, Дмитрий Власов: ночевать я тебя устрою, временно, конечно, а ты день подумай, поговори с ребятами. Решишь твердо, на кого хочешь учиться, — приходи завтра. Но только твердо, — понятно?

— Понятно.

— Будь здоров. Мне работать надо.

Через день Митя Власов был зачислен в ремесленное училище № 28 на отделение слесарей.

2

Два дня пролетели, заполненные непривычными делами и новыми впечатлениями.

Медицинская комиссия: взвесили, обмерили, выслушали, просветили рентгеном; потом выдали обмундирование — целую кучу новеньких вещей; и названия у них были серьезные: «бушлат», «гимнастерка», «парадная форма», и даже обыкновенные штаны назывались брюками.

Из бани повели строем, в ногу; Митя всё время одергивал на себе гимнастерку и старался четко стучать по булыжнику училищного двора ногами, обутыми в толстокожие форменные ботинки.

Это было похоже на какую-то новую, интересную игру.

Потом всех построили в большом зале, и перед строем встал человек, про которого сказали, что он старший мастер, и начал делать перекличку. Надо было отвечать: «Есть!»

Митя очень волновался, как это он тоже крикнет «Есть!», когда до него дойдет очередь.

Ему всё кругом нравилось, на душе было торжественно-радостно. Он готов был дружить с любым мальчиком, стоявшим в этом зале, и даже улыбнулся тому верзиле, который, стоя позади, больно ущипнул его во время переклички.

Старший мастер произнес, наконец, фамилию «Власов». Митя чужим голосом выкрикнул «Есть!», и у него было такое ощущение, как будто он сейчас обратился ко всем с большой речью.

Ему казалось, что он крикнул на весь зал: «Я здесь! Есть! Это я, Митя Власов из Лебедяни, приехал сюда работать и учиться. Я вас люблю всех, вы хорошие, я даю вам слово, что тоже буду хорошим, буду стараться…»

Еще много было разных горячих и сбивчивых мыслей, но Митя не успел их додумать, потому что вышел директор и начал говорить тихим голосом.

Виктор Петрович тоже волновался. Не в первый раз он выходил перед строем ребят в начале нового учебного года, и каждый раз хотелось ему найти особенные слова, которые запали бы им в душу. И каждый раз, глядя на шестьсот стриженых мальчишеских голов, Виктор Петрович думал о будущей судьбе этих ребят.

Он видел их сейчас не только в зале училища, это были для него не только пятнадцатилетние мальчики, а граждане его Родины, воспитание которых доверила ему партия.