— Жалкие гроши! — презрительно фыркнул Миранда. — К тому же большинство моих парней находится в Англии нелегально. А без документов ты уже не человек, а, в лучшем случае, — бродяга. Кстати, дон Горацио, вы знаете о том, что по английским законам за бродяжничество судья имеет право подвергнуть преступника самым суровым наказаниям: от позорного столба и бичевания до смертной казни через повешение. Я уважаю любовь англичан к традициям, но это уже чересчур. В наш просвещенный век пора бы пересмотреть ваше уголовное уложение.

— Позвольте, но ведь эти законы давно не применяются, — запротестовал Хорнблоуэр, — бродяг никто больше не вешает, — позорный столб давно исчез с городских площадей.

— Ну и что? Закон-то не отменен. Значит, всегда может найтись судья, который возьмет и приговорит бродягу к смертной казни и формально будет прав. Меня и моих людей власти пока не трогают, но если что-то изменится вдруг, четыре пятых попадут за решётку и будут там гнить, пока не кончится война. А уж когда она кончится, о том известно разве что Господу Богу. Но я отвлекся, простите. Так вот, дорогой капитан, ваше драгоценное правительство соизволило выделить на содержание двенадцати моих парней — тех, у кого имеются документы, — по двадцать четыре шиллинга и шесть пенсов на душу в месяц. Когда я подавал прошение, то еще не подозревал о размерах этой суммы. Мне пришлось обойти с десяток инстанций, прежде чем были подписаны все необходимые бумаги. В итоге мы стали богаче на пятнадцать фунтов в месяц! Боже! Да я на одного Адама больше трачу. Двадцать четыре шиллинга! Да этого и на хлеб с водой не хватит. Я лакеям на чай больше даю. Как мне хотелось тогда разорвать платежный ордер и швырнуть его в наглую рожу того прохиндея с масляными глазками! Знали бы вы, каких усилий мне стоило удержаться… Но давайте не будем больше о печальном и поговорим о чем-нибудь другом. Хотите, покажу вам подземные темницы и камеру пыток?

Хорнблоуэр вежливо отказался от посещения камеры пыток и перевел разговор на Ферроль. Миранда говорил за обедом, что бывал в тех краях, и капитан теперь старался выведать у него, насколько хорошо тот знаком с городом и его окрестностями.

— Вы давно были в Ферроле, дон Франсиско? — спросил он.

— Лет шесть назад, как раз перед поступлением во французскую службу. Я тогда только-только прибыл из-за океана и решил немного попутешествовать по родине моих предков. Я объездил почти всю Испанию, посетил фамильное поместье с визитом вежливости, побывал в Толедо, Валенсии, Хересе-де-ла-Фронтера, Барселоне — словом, везде, где только можно было побывать. Мадрид мне, правда, не понравился. Он выглядит слишком помпезно и официально. Эти соборы и дворцы… у меня от них мурашки по коже. А в трущобах такая нищета, какой у нас в Перу даже среди рабов не сыскать.

— Вы владеете рабами? — не удержался Горацио.

— Конечно, дон Горацио! — Миранда взглянул на спутника с искренним изумлением. — Только негры выдерживают в рудниках и на плантациях. Индейцы — увы — способны протянуть в шахте не больше двух-трех месяцев. Да и заставить индейца работать из-под палки чертовски трудно. Проклятые бестии! Стоит только зазеваться — получишь нож под ребра или киркой по голове. Одно время с неграми было плохо — африканские торговцы везли товар к янки, которые платили вдвое, — и тогда нам приходилось использовать индейцев. За пару лет мы потеряли больше десятка надсмотрщиков и не меньше сотни индейцев-рабов пришлось пристрелить при попытке к бегству. Примерно столько же сумело удрать в горы. Нет, с неграми гораздо спокойнее!

Слушая рассуждения Миранды, Горацио поражался двойственности этого человека.