Егорка вышел за ворота их встретить. Симка увязался за ним, смотрел заворожено, как длинные хвосты ледяного ветра завиваются за конями – и вцепился в Егоркину руку, горячую в холоде сумерек, когда один всадник, чуть придержав поводья, крикнул:

– Привет, лешаки! Зима идет!

– Привет, вестники! – крикнул Егорка в ответ. – Доброй зимы!

– Доброй зимы! – отозвалось холодным эхом пять голосов и затихло в грохоте копыт.

«Кто это? – спросил Симка широко раскрытыми глазами, засунув озябшие руки Егорке за пазуху.

– Снежные воины, – сказал Егорка с мечтательной полуулыбкой. – Гонцы от самого Государя. Чуешь, как холодно стало? Вот, несут, стало быть, морозы, несут метели, лес засыпают снегом, сковывают льдом…

«Зачем? – поежился Симка. – Чай, лучше, когда тепло-то, к чему ж они зиму делают?»

Егорка обнял его за плечи, увел в избу. Матрена ушла еще засветло; в избе было тихо, очень тепло, жарко горела печь, кипели в чугунке щи с сушеными грибами, пахло лесом, молоком и дымом – живо и чудесно. Симка присел перед печным устьем на корточки, протянул руки к огню. Сытая Муська дремала вполглаза на лежанке, а на полу возле печи серыми катышками возились мыши.

«Зачем холода, Егорушка? Небось, не людям только, а и зверям, и птицам не сладко зимой-то…»

– Мир засыпает, Симка. Земле-то, чай, тоже отдохнуть надо – вот хранители ее снегом и укрывают, ровно одеялом. Звери спать ложатся – медведь в берлогу, сурки с бурундуками – в норки под землю…

«Как же медведь спит всю зиму? Как же ему есть во сне? Лапу сосет? Неужто лапа у него вкусная такая? А сурки тоже лапу сосут?»

Егорка рассмеялся, легонько стряхнул с сапога мышонка, который карабкался по ноге.

– Рассказать-то сложно будет мне… Ведь медведь-то лапы не сосет, а уж сурки и подавно. Что лапы? Звери-то за лето разъедаются да жиреют, а зимой не едят ничего… как сказать…тощают помалу… да это сон такой… цепенеют. У них-то, у зверей, и сердца медленнее бьются, и кровь медленней ходит по жилам…

«Отчего?»

Егорка замялся.

– Не умею я объяснить, Симка. Давай лучше сыграю песенку. Послушаешь – поймешь, не умом, а чутьем, как лешак.

Симка кивнул. Егор вынул из футляра скрипку. Тонкая зимняя мелодия поплыла по избе, и были в той музыке холод и покой, ледяной сон усталой земли. И заслушавшийся Симка сам стал спящим лесом, медведем, белкой, вьюгой – душой постигнув это медленное таинство, этот сон, похожий на смерть, но отделенный от смерти тоненькой струйкой живого тепла, омывающего едва стучащее сердце мира…

Музыку прервал резкий стук распахнутой двери. Егор и Симка оба вздрогнули и повернули головы – в дом ввалилась Матрена. На ее красном лице блуждала пьяная улыбка, а запах водки перебил тут же все тонкие запахи в избе.

– Симка, дай чаю! – крикнула Матрена.

Симка схватил со стола чашку, протянул – его лицо напряглось и щека нервно дернулась, блаженного покоя как не бывало.

– Мамка, ты ж… ну пошто ж… водку-то… к чему?

Матрена грузно плюхнулась на скамью и принялась жадно хлебать чай, отдуваясь, фыркая, ухмыляясь, шаря рассеянным взглядом по избе.