Ночью громыхало совсем рядом – она не слышала.

Утром в доме какие‑то люди говорили по‑русски.

Измятая и растрепанная, она вышла в холл. Доктора обступили четверо в черном – морская пехота. С английским у них было не очень, а доктор от волнения путался в своем своеобразном русском.

– Господа, нельзя ли потише? – хрипловато сказала она. – Вы разбудите ребенка.

Все обернулись и посмотрели на нее, как на заговорившую кошку. А у Светланы вдруг громко ударило сердце…

– Завитулько… – голос упал до шепота. – Дядька Игнат…

У пожилого – ох, почти старого! – и уже не боцмана, а лейтенанта, огромного, багрового от загара – глаза жутко раскрылись.

– Светочка? – не поверил он. – Капитанова дочка?

– Да!

– Светочка!!!

Он облапил ее и сжал до хруста.

– Завитулько, пусти… я ж тебе не матрос, а барышня…

– Не верь, глазам своим не верю! А капитан‑то где, сами‑то их благородие – где?

– Да спит он, спит наверху…

На стук и голос Борис Иванович не открыл, пришлось ломать дверь. Он лежал на кровати одетый и правда – будто бы спал.

На островах Эстер и Левиатон власть трудовиков не утвердилась. Присылаемые центральным правительством эмиссары куда‑то беззвучно исчезали, их отрядики разоружались – тоже беззвучно. Коменданты продолжали исполнять свои обязанности. Постепенно и незаметно Форт‑Эприл стал чем‑то вроде временной столицы «прежнего» Мерриленда. Лорд Тайберн, министр финансов в правительстве Хоука – единственный оставшийся в живых преемник убитого президента (по цепочке: президент – спикер парламента – министр обороны – министр финансов…). – формировал правительство, армию, флот, вел переговоры с Палладией. Военные действия как бы не касались этих пограничных островов, и более того: огромное число меррилендцев, попавших в плен, вдруг каким‑то образом оказывалось на острове Эстер, где их размещали в военных лагерях и обучали новым приемам боя. Приписанные к Порт‑Эстер быстроходные паровые корветы «Кастор», «Аякс» и «Поллукс» часто появлялись у восточных берегов Острова. Тридцатого июня, незадолго до одного такого визита (вялая стычка «Аякса» с парусным крейсером «Кей», окончившаяся ничем), Глеб и получил ту телеграмму. Неделю она проблуждала в поисках его… Осенью, отлеживаясь в госпитале маленького городка со странным названием Вечер, он наткнулся на подшивку форт‑эприлских газет и прочел, что полковник Вильямс скончался от ран двадцать первого июня и похоронен на Комендантском кладбище. Телеграмму он отправил двадцать третьего, а шестнадцатого июля был вполне жив – хоть и измучен до полной потери чувств…

От соляровой вони Турова вывернуло несколько раз подряд, и сейчас он напоминал себе себя же лет двадцать назад – тогда, в бытность сопливым мальчишкой‑опером, он надышался дымом сжигаемой конопли неподалеку от Фрунзе. Жара там была сокрушительная… Будто бы стало много‑много Туровых, вставленных один в другого, как матрешки. Когда наружный, самый большой Туров двигался, шел куда‑то – остальные немного отставали и вытягивались за ним длинным шлейфом, причем каждый из этих отстающих чувствовал и думал что‑то одно: что чешется проросшая на шее щетина, что слезятся глаза, что хочется спать и просто не знать ни о чем, что все идет, тьфу‑тьфу, по плану, что саперы молодцы, не ожидал, что завтра нужно вернуться в Москву, идут большие перетряхи, как бы Вась‑Вась не напортачил, что штатники… Самый большой, наружный Туров – как бы не чувствовал ничего.