Лишь каменные стены остались от домов Линды Коллинз и семьи Биров. Могилка Линды там же, перед домом. Бирам удалось исчезнуть.

Ничего не осталось от старого рая милейшего Чарльза Шеффилда. Выгоревшая плешь в саду, черные деревья… Хоронить было нечего, и крест воткнули просто в центр серого зольного холмика.

В Доме Датлоу кто‑то живет. Но туда лучше не ходить и ничего не выяснять: те, кто живет в доме, не любят, когда ими интересуются. Сбежали откуда‑то… Наверное, там было еще хуже.

Светлана потрогала темно‑коричневые, отполированные прикосновениями рук перила. Дом отзывается на каждый шаг, при малейшем ветре в трубе начинаются завывания, из щелей вылетает пыль. Зимой углы комнат мокнут, в дождь – протекает потолок в гостиной. И в то же время – этот дом дал ей пристанище. В нем родился Билли. Он заслонил собой и не выдал Льва. Он упокоил отца. Светлана чувствовала себя почти предательницей…

Завтра, подумала она.

Не будь этого чертова крейсера, плыл бы сейчас домой…

Глеб раздраженно захлопнул книгу и еле сдержался, чтобы не запустить ею в темный угол. Неосознанное беспокойство – непременный спутник всех его «озарений» – требовало действия, движения, поступка. Опыт же, печальный и жестокий, напротив: сдерживал, заставлял сидеть, молчать, ждать. Да, открылись новые ячейки в его‑не‑его памяти; да, он на шаг, на несколько шагов приблизился к правильному‑ответу‑на‑все‑в‑мире‑вопросы; но и: сдвинулось восприятие действительности, почти исчезло чувство страха и ответственности – при неимоверно возросшем мнении о собственном могуществе. Он уже совершал поступки в таком состоянии… об этом был тяжело вспоминать, но он намеренно, как урок, как наказание, как епитимью – напоминал себе о том, что сделал с Олив. С женщиной, которая его себе на горе спасла и выходила. Да, он был глуп и неопытен тогда – но разве же глупость и неопытность могут служить оправданием? Ты виноват.

…просто не понимал, что не все, что открывалось ему, есть непреложная истина…

Ну и что? Ты успел это понять и мог успеть остановиться – но не остановился…

Во фляге было вишневое вино, сладкое и крепкое. Он отхлебнул два глотка. Подступившая дрожь медленно растворилась в теплой волне.

Почему‑то «озарения» всегда подстерегали его на суше и никогда – на море. Может быть, поэтому последние полгода он с такой неохотой покидает палубу?..

Что же я знаю теперь? – с ненатуральной ленцой подумал он. Так минер подходит к мине, попыхивая трубочкой. Так офицер прохаживается под пулями, видом своим ободряя солдат…

Ну, давай.

Руки сами развернули карту. С огромной высоты он смотрел на нее…

Кажется, не прошло и секунды – а за окном уже серел пасмурный рассвет. Совершенно без сил Глеб сидел за столом, сжимая в руке кортик. Левая ладонь была перевязана побуревшим от крови платком. Мочевой пузырь намеревался лопнуть с минуты на минуту. Глеб выронил кортик и, пошатываясь, вышел в коридор.

Офицерская гостиница с общим сортиром…

Лампа горела тускло. На потолке над нею шевелилась черная медуза: пятно копоти. Шурша, по стенам сбегали тараканы и прятались в щель.

Там у них страна, подумал Глеб. Там они живут. Как мы. В щели. Любят и рожают детей…

…предал ее, мелькнуло перед глазами, предал и ее тоже – ради чего? Никто больше…

И тут его ударило. Белый взрыв. Сквозной проход – выглядит так. Сжечь его можно – так. «Это мы сделаем. Остальное – твое, сынок…» И Вильямс знает – как. И может.

Он вышел… недели три назад.