— Пожалуй.

— А я перестал работать головой, и она разучилась мыслить… Но и это еще не все. Однажды я почувствовал как тело мое быстро восковеет. «Что происходит со мной?» — в испуге спросил я. «Не знаю, — несколько виноватым тоном ответил Колобок. — Через пять-де сять минут ты превратишься в восковую фигуру. Мастер. Я не знаю отчего, но это произойдет…»

— Неужели он сказал правду?

— Да еще какую! Разговор наш происходил возле краеведческого музея, и я успел забежать в него, найти даже укромный уголок, где находились чучела животных и птиц, стать у стены и… больше ничего не помню.

— Совсем?

— Ну да. До того момента, когда вдруг чихнул и… очнулся. Точно знаю, что чихнул, потому что даже подумал: «Уж не простудился ли я на сквозняке?..» Я был один, не считая, впрочем, какого-то мальчика, вероятно, напуганного моим оживлением. Как теперь выя снилось, это был Василько. Поняв, что я теперь уже больше не восковой, я обрадовался и быстро покинул музей. Выйдя из музея, я обнаружил, что со мной нет Аиньки: он все же сбежал, воспользовавшись тем, что я расстегнул карман… Да я и не жалею! Еще в де тстве я слышал от мудрецов, что волшебство можно использовать только три раза. Если же, подобно мне, пытаться все время жить за счет волшебства — непременно растеряешь все человеческое и превратишься в восковую фигуру… Ну, вот то, что я хотел вам расск азать. Вы удовлетворены?

— Да, благодарю вас. А потом?

— Я снова стал играть в шахматы. Вначале я проигрывал чуть ли не всем. Но постепенно окреп, интерес к игре и к жизни вновь проснулся во мне, а вскоре я понял, что стал играть даже лучше, чем прежде, до того, как изобрел Волшебный Колобок: значит, я имел необходимую способность, но нуждался в дальнейшей тренировке, в игре с сильными партнерами, а не в подсказчике…

— Вы правы.

— А теперь… срок моего творческого отпуска истек, и я возвращаюсь к своим основным обязанностям… Прощайте!

Пожав мне руку, Венивидивицин произнес: «Инутама, инутама, акчолё» — и мгновенно исчез.

3

Проводив Венивидивицина (если можно назвать такое расставание проводами), я подошел к стеллажу, чтобы пожелать Аиньке спокойной ночи, но его на месте не было.

Неужто обманул?

Я не мог поверить в коварство Аиньки.

А вдруг с ним приключилась беда?

И тут я вспомнил о таракане. Пошел на кухню и негромко позвал его.

Он вышел из-за горшочка с кактусом, что-то бормоча про себя и не поднимая головы. Я едва узнал его! Худущий, поблекший, с отвисшими усами…

— Внутреннее понимание внешнего содержания предшествует усвоению духовной пищи… — говорил он кому-то в пространство.

— Это еще что за «внешнее содержание»? — не утерпел я.

— Форма… — пояснил Блаттелла. — Форма художественного произведения! Это моя мысль номер тысяча тринадцать. Запишите ее, я разрешаю. Форма — это заговорившее содержание!

— Да, разумеется, спасибо. Вот что, Блаттелла, у меня есть к вам вопрос…

— Зато у меня нет к вам ничего, а это важнее! — высокомерно произнес охамевший таракан и так величественно удалился, что я растерялся.

Несомненно, этого наглеца стоило проучить. Достав из кладовки старую пластмассовую мышеловку, я зарядил ее кусочком сала и установил в том месте, где он исчез.