Она стала извиняться, что причиняет нам столько хлопот, но я ее успокоил. Соня ходила взад‑вперед по саду, прижав к уху трубку.

Мать повела носом:

– Тебе не кажется, что пахнет газом?

Я снова пошел на кухню. Увидев мать в крови, опять подумал: разве это жизнь? Ну и влип же я! И снова все мне показалось нелепым и бессмысленным. Наша жизнь с Соней была нелепа и бессмысленна.

– Вроде все в порядке, – сказал я, держась за плиту, точно боялся, что меня сдует ветром.

– По‑моему, пахнет с улицы, – сказала Соня. Еще она сказала, что Борис уже едет, и позвала меня в сад посмотреть, как в океане отражается луна – для этого надо было немного наклониться.

– А потом она уедет, правда? – шепнула она мне на ухо.

– Разумеется. Во всяком случае, думаю, да.

– Если она сама не уедет, я ее выгоню, – предупредила Соня.

Я выпрямился, пропустив ее слова мимо ушей. Снова принюхавшись, я подумал, что, наверное, где‑то неподалеку прорвало газовую трубу. В прошлый раз мы три дня сидели без воды.

– Соня права, газом пахнет не у вас, – сказала мать.

Я покрутился некоторое время вокруг матери, стараясь, чтобы она не видела выражение моего лица. Я хотел убедиться, что ей ничего не нужно, и мысленно благодарил Соню за то величайшее усилие, которое она над собой сделала, сев рядом с моей матерью и пытаясь ее подбодрить. Потом я вышел посмотреть, не приехал ли Борис.

На улице было тихо. Машина матери стояла напротив, у дома молодой четы Дорсе. Оба работали в сфере моды и возвращались под утро. Если у нас горел свет, то заглядывали на огонек. В тот момент, когда я переходил улицу, они как раз вышли из дома – видно, решили закатиться куда‑нибудь на всю ночь.

Машина матери еще немного дымилась. Решетки радиатора не было и в помине, капот смят и продавлен сантиметров на двадцать.

– Надеюсь, с ней самой все в порядке? – сказала Дора, целуя меня и прильнув ко мне всем телом. Она так сжала мне руку, словно имела в виду что‑то особенное.

Я заверил ее, что все в порядке, а Давид отпустил какую‑то шуточку по поводу нашего недавнего землетрясения и запаха газа на улице.

– Ты не в курсе, Джоан собирается что‑нибудь предпринять? – спросил он. – Это становится невыносимо. Уже газету раскрыть нельзя.

Я смотрел им вслед. Когда‑то Давид крутил с Соней – в те времена, когда все они панковали и ночевали друг у друга. Потом всех потянуло на деньги. Недавно Давид почувствовал, что между мной и Соней кошка пробежала, и предложил мне поменяться. «Подумай, старик, я готов», – сказал он. Тогда была прохладная апрельская ночь, и какой‑то тип декламировал с помоста стихи, в которых никто ничего не понимал.

Приехал Борис и осмотрел лоб моей матери. Сказал, что она легко отделалась. Его жена Одиль предложила нам выбор: пойти вместе с ними туда, где собрались все остальные, или же спокойно провести вечер в узком кругу.

– Даже не знаю, – замялся я. – Соня, ты как?

Соня тоже растерялась. Она пробормотала что‑то невнятное, а Одиль спросила, нет ли чего‑нибудь выпить.

– Только не меняйте из‑за меня свои планы, – произнесла моя мать, приподнявшись на локте.

Я присел рядом с ней, пока Борис обрабатывал рану, напоминавшую третий глаз, и размышлял вслух, стоит ли делать местную анестезию. Повернувшись ко мне, он добавил, что его акции упали при закрытии биржи еще на восемь пунктов и что это такое паскудство, что лучше уж поговорить о чем‑нибудь другом.

Одиль, похоже, была в отличной форме – у нее всегда так: либо все прекрасно, либо депрессия. Сияя улыбкой, она принесла нам стаканы. Борис шепнул, что она получила роль в сериале, съемки начнутся после летних отпусков, но пока об этом говорить нельзя, потому что договор еще не подписан.