Почему ты не говоришь ни слова?

Почему ты болтаешь без умолку?

На кого Бог пошлет…

Ты помнишь?

Какое это красивое слово, при условии, что есть кому его сказать…

Однажды я переборола страх. Один раз. На Подгалье. Мы с Иоасей после выпускных экзаменов проводили каникулы, как обычно, в горах. Хозяйка попросила меня принести воды из колодца. Мы жили у нее две недели, и водопровод всегда работал, а в тот день что-то случилось.

Иоася ушла в магазин, поэтому мне пришлось одной идти во двор за домом, а там была Очень Злая Цепная Собака.

— Поосторожней только с собакой, она злая, может тебя загрызть! — крикнула мне вдогонку толстуха-хозяйка; щиколотки у нее были отекшие.

Я шла к колодцу осторожно, стараясь не приближаться к собаке. Она лежала возле конуры, всклокоченная, серая, подняв морду и наблюдая за мной. Рукоятка колодца скрипнула, она настороженно повела ушами, а потом положила морду на передние лапы. Страшный зверь не сводил с меня грустного взгляда побитой собаки. Мне было страшно. Я поставила ведро на сруб и посмотрела вниз, как будто там могло быть что-то лучше этого взгляда, но там был точно такой же взгляд, только мой.

Я не хотела, чтобы у меня был такой взгляд.

Ведро с водой покачнулось и накренилось. Оно медленно падало вниз, и мое отражение помутилось. Ручка колодца закрутилась быстрее, я отскочила, собака села, кончик хвоста робко дрогнул. Пустые миски с зеленоватым налетом плесени стояли возле нее. Я вытянула еще одно ведро, вода была прозрачная и холодная. Цепь дрожала, собака тоже, вода блеснула на солнце, когда я переливала ее из привязанного цепью к колодцу ведра в пустое. Пес заскулил. Одно, второе… Все. Я взялась за ведра, они были тяжелые. Я обернулась к дому. Поскуливание перешло в тихое подвывание. Умоляющее. Я поставила ведра на землю, вода плеснула мне под ноги. Я подошла к мискам. Пес попятился и съежился, и только эти глаза… Миска была облеплена чем-то жирным и вонючим. Я вернулась к колодцу и скребла ее песком, пока из-под корки грязи не показалась белая эмаль, отбитая в нескольких местах. Я налила в миску воды и поставила рядом с собакой, хотя знала, что она может наброситься на меня и вцепиться зубами в горло.

Пес прижался к земле. Прильнул.

Кончик хвоста… шевельнулся чуть-чуть.

Я протянула руку.

Он медленно поднял голову.

Я знала, что он укусит меня.

И замерла.

Холодным носом он прикоснулся к кончикам моих пальцев, а потом отошел назад и принялся хлебать воду. Он пил и пил, пока не выпил все… Потом он взглянул на меня еще раз, и я протянула к нему руку. Ему необходима была уверенность.

Мне тоже необходима была уверенность.

Вечером я прокралась во двор, к собачьей будке, с куском хлеба и колбасы, припрятанными от хозяйки. Пес гавкнул, а потом увидел, что это я, распластался на земле, а он был большой, и заскулил. Он прижал уши, и у меня промелькнула мысль, что я никогда не буду скулить и поджимать хвост.

У него были тяжелые лапы, черные от грязи. Он в миг сожрал хлеб и колбасу, а потом облизал мне теплым языком лицо. Когда я присела рядом, он перевернулся на спину и выставил напоказ свой живот, серый от грязи, и я погладила его по животу. Это не его вина, что он такой грязный. Его наверняка никто никогда не гладил, а он под этой коркой грязи все ждал и ждал…

Вероятно, я была на него похожа. Я тоже ждала. Все должно было начаться завтра.

С завтрашнего дня мир должен был стать хорошим. Завтра я должна была что-то увидеть, решить, изменить. Завтра все будет лучше.

Не сегодня.

И тут вышла хозяйка, крикнула что-то, и собака тотчас встала в полный рост, между мной и нею, и начала рычать. Из сеней вышел хозяин. Он был так пьян, что едва держался на ногах, а в руке крепко сжимал палку.