Семья — это самое важное, ее нельзя завести, а потом ликвидировать, не помнить ней, не испытывать за нее ответственность. «Семья — это святое, — учили меня, вбивали мне в голову. — Отношения между людьми складываются по-разному, надо иметь терпение. И тебе воздастся сторицей».

Помню, как мать ждала отца, как волновалась она перед его приездом.

— Убери комнату, отец приезжает! Посмотри, что у тебя здесь творится, ведь все это отвлекает внимание!

И я убираю свою маленькую комнатку, хотя там не было беспорядка, ну, книги повсюду лежат и тетради, на письменном столе масса разных нужных вещей: вазочка, из которой торчат шариковые ручки и колоски ржи, маленький плюшевый мишка, его шерстка выцвела, оттого что он всегда сидел под лампой, а рядом небольшой подсвечник из Закопане и мисочка со всякими мелочами: скрепки, косточка от персика, сливочные помадки — и я убирала все это в порядок, пылесосила, и вот на столе уже ничего нет. «Как у тебя красиво, доченька! Наконец-то можно сосредоточиться на уроках, — слышала я. — Когда папа войдет и увидит…» Но когда он входил в прихожую и целовал меня, а я пыталась сразу же показать ему свою комнату, мама говорила:

— Отстань, не сейчас, позже, разве не видишь, папа устал с дороги…

И усталый отец садился в большой комнате, а ко мне так и не заглядывал, а ведь я наводила порядок, потому что отец приезжает, и мишка был спрятан, и ни одной мелочи на виду…

— Он потом к тебе зайдет…

И:

— Займись математикой, ты ведь не хочешь огорчать папу!

Тройка не очень хорошая отметка, но вычислять площадь призмы было так скучно…

— Ты же знаешь, сколько мне приходится работать, чтобы у тебя… чтобы ты была… чтобы ты делала…

Знаю-знаю, потому что у меня ведь нет отца, а есть только вечно озабоченная мама. Поэтому когда он входит в дом в следующую пятницу, я должна сделать вид, что у нас все хорошо: улыбнуться, прижаться щекой к колючей щетине.

— Как дела, дорогая?

Мама незаметно сжимает мне руку.

Это значит: «Не вздумай огорчать отца!»

И я говорю:

— Все хорошо, папочка.

И продолжаю делать вид, что все хорошо, пока мы не попрощаемся.

Поэтому я решила бороться за свою собственную семью. То, какой она будет, зависит только от меня.

Если я буду хорошей, он тоже будет со мной хорошим.

Он. Мой муж. Главное слово: будет.

Откуда мне было знать, что моя жизнь сложится так? Что если ищешь того, кто должен беречь тебя и заботиться о тебе, ты словно посылаешь сигнал: «Я слабая».

Откуда мне было знать, что мужчина, который обнимал меня и говорил слова любви, умоляя стать его женой, станет меня бить?

Я считала, что колотят жен мужчины, которые не знают в совершенстве французского и английского, не переводят сложные тексты, не заканчивали институтов, не работают на хороших должностях. Те, которых никто не любит. Простые мужики, проводящие время у пивных ларьков, которые шутят, сплевывая сквозь гнилые зубы: «Кого люблю, того и бью».

Но тот, кто откладывает вечером «Авессалом, Авессалом!» на ночной столик и с волнением смотрит по телевизору документальный фильм о гориллах, а при виде пепельницы в лапе гориллы переживает: «Боже, куда катится этот мир!», — никогда и ни за что не поднимет ни на кого руку.

Я правда не помню, когда это началось. Через какое время после свадьбы.

Может быть, когда к нам приехали на обед его родители.

Я подала говяжью вырезку, запеченную с приправами так, как он хотел, а на столе лежала белая скатерть с вышивкой (Ты думаешь, у меня много денег?!), которую я купила на рынке у Дворца культуры, — овальная красивая скатерть, а еще салфетки у каждого прибора, и цветы в вазе — я ни о чем не забыла.