Изменить размер шрифта - +
Он отрицательно ответил на мой вопрос о его здоровье, отказался сообщить, куда делся черный ящичек, и даже отрицал, что утро стоит темное. Его голос обладал характерным резким весом, как хриплый звон древнего ржавого колокола в башне, задушенной плющом. Он не сказал ничего, помимо одного слова «Нет». Губы его едва шевелились; я был убежден, что за ними у него нет зубов.

— Вы сейчас мертвы? — спросил я.

— Нет.

— Вы знаете, где ящик?

— Нет.

Сделав еще одно неистовое движение правой рукой, он шлепнул кипятку в свой чайничек и отлил еще чуточку хилого настоя в чашку. После чего вернулся в позу неподвижного созерцания. Я немного подумал.

— Вам нравится слабый чай? — спросил я.

— Нет, — сказал он.

— А вообще вы чай любите? — спросил я. — Чай крепкий, или слабый, или наполовину?

— Нет, — сказал он.

— Тогда зачем вы его пьете?

Он печально покачал своим желтым лицом из стороны в сторону и ничего не сказал. Завершив качание, он растворил рот и влил туда чашку чая, как вливают ведро молока в маслобойку в пору пахтанья.

Ты что-нибудь заметил?

Нет, ответил я, ничего, кроме того, что дом жутковат, как, впрочем, и его хозяин. Я бы не сказал, что он самый красноречивый собеседник, какого я когда-либо встречал.

Я находил, что говорю довольно легко. Говоря внутренне или внешне или думая, что сказать, я ощущал себя смелым и достаточно нормальным. Но всякий раз, как наступало молчание, ужас моего положения опускался на меня, как тяжелое одеяло, наброшенное на голову, кутая, удушая и заставляя бояться смерти.

А ты разве ничего не замечаешь в том, как он отвечает на твои вопросы?

Нет.

Ты что, не видишь, что все ответы отрицательные? Что бы ты у него ни спросил, он говорит «Нет».

Это, конечно, так и есть, сказал я, однако не вижу, что для меня из этого следует.

Напряги воображение.

Вернув полностью свое внимание к старику Мэтерсу, я решил, что он спит. Он сидел над чайной чашкой, еще более ссутулившись, как если бы был булыжником или частью деревянного стула, на котором сидел с видом человека совершенно мертвого и окаменелого. Дряблые веки над глазами обвисли, почти закрывая их. Его покоящаяся на столе правая рука лежала безжизненная и покинутая. Я собрался с мыслями и обратился к нему с резким и шумным допросом.

— Вы ответите на прямой вопрос? — спросил я. Он немного пошевелился, слегка приоткрыв веки.

— Не отвечу, — ответил он.

Я увидел, что его ответ находится в соответствии с проницательным предположением Джо. Я посидел минутку, размышляя, пока не передумал ту же мысль наизнанку.

— Вы откажетесь ответить на прямой вопрос? — спросил я.

— Не откажусь, — ответил он.

Этот ответ меня порадовал. Он означал, что мой ум пришел в сцепление с его умом, что теперь я уже почти спорю с ним, то есть мы ведем себя, как два обычных человека. Не то чтобы я понимал все страшное, что со мной произошло, но теперь я стал считать, что я, должно быть, ошибаюсь.

— Прекрасно, — сказал я тихо. — Почему вы всегда отвечаете «Нет»?

Он заметно поерзал на стуле и прежде, чем заговорить, вновь наполнил чашку. Было похоже, что он с трудом находит слова.

— Вообще говоря, «Нет» — ответ лучше, чем «Да», — сказал он наконец. Казалось, он говорит с нетерпением; слова выходили, как будто протомились в заключении у него во рту тысячу лет. Казалось, он испытывает облегчение, что я нашел способ его разговорить. Я решил, что он даже слегка улыбнулся мне, но это, вне всякого сомнения, было фокусами дурного утреннего освещения или делом рук шаловливых теней от лампы.

Быстрый переход