В середине дня я сидел на балконе и вдруг обнаружил, что мои часы не ходят. Я тряс их, пробовал завести, но все без толку. Когда же они остановились? Означает ли это что-нибудь? Надеюсь, что да. Через железные прутья балкона разглядываю редких прохожих, торопливым шагом минующих Приморский бульвар. Замечаю Волка и Ягненка, идущих в сторону порта; оба в одинаковых полотняных куртках. Я поднял руку, приветствуя их, но они меня, конечно, не увидели. Словно два разыгравшихся щенка, они прыгали через лужи, толкали друг друга и скалили зубы.

Через некоторое время я спустился в ресторан. Там снова были те же суринамцы, сидевшие за столом вокруг огромного блюда с паэльей из желтого риса и морепродуктов. Я сел за соседний столик и заказал гамбургер и стакан воды. Суринамцы очень быстро лопотали, не знаю уж, на голландском или на своем родном наречии, и мерное жужжание их голосов подействовало на меня успокаивающе. Когда официант принес мне гамбургер, я спросил, есть ли в гостинице другие постояльцы, кроме меня и суринамцев. Да, есть, но днем они уезжают на автобусные экскурсии. Это люди третьего возраста, сказал он. Третьего возраста? Как забавно. И что, они поздно возвращаются? Поздно, и потом еще долго веселятся, сказал официант. Покончив с гамбургером, я вернулся к себе в номер, принял горячий душ и лег в постель.

Когда я проснулся, у меня еще оставалось время, чтобы собрать чемоданы и заказать разговор с Германией за счет вызываемого абонента. Книги, которые я привез с собой для чтения на пляже (и даже не открыл), я оставил на тумбочке, чтобы их обнаружила фрау Эльза, когда вернется. Взял только роман про Флориана Линдена. Вскоре дежурная сообщила мне, что я могу говорить. Конрад согласился оплатить разговор. Стараясь быть немногословным, я сказал, что рад его слышать и что, если повезет, мы скоро увидимся. Поначалу Конрад разговаривал со мной довольно резко и холодно, но вскоре изменил тон, посоветовав задуматься над тем, какую кашу я заварил. Ты что, окончательно прощаешься со мной? — спросил он каким-то манерным голосом. Я заверил, что нет, хотя с каждым разом мой голос звучал все менее убедительно. Прежде чем распрощаться, мы вспомнили вечера в клубе, самые легендарные и памятные партии и вдоволь нахохотались, когда я пересказал ему разговор с Матиасом Мюллером. Береги Ингеборг, сказал я ему на прощанье. Непременно, торжественно пообещал Конрад.

Я прикрыл дверь и прислушался. Шум лифта предвещал скорое появление Горелого. Моя комната явно изменилась по сравнению с предыдущими вечерами, возле кровати на самом виду стояли чемоданы, но Горелый на них даже не взглянул. Мы сели — я на кровать, он за стол, и какое-то время ничего не происходило, точно мы приобрели способность по желанию оказываться то внутри айсберга, то снаружи. (Сейчас, когда я думаю об этом, лицо Горелого представляется мне абсолютно белым, словно обсыпанным мукой, и лунообразным, хотя под тонким слоем краски угадываются шрамы.) Инициатива принадлежала ему, и он, не делая никаких подсчетов — он не захватил свою тетрадку, но все на свете BRP и так принадлежали ему, — бросил русские армии на Берлин и захватил его. С помощью англо-американских армий он разгромил все те части, что я сумел послать в попытке отвоевать город. Вот так легко досталась ему победа. Когда пришла моя очередь, я попробовал двинуть в бой танковые резервы из района Бремена, но они натолкнулись на глухую стену союзнических войск и были уничтожены. По сути, это были чисто символические действия. После этого я признал поражение и сдался. И что теперь? — спросил я. Горелый глубоко вздохнул и вышел на балкон. Потом жестом подозвал меня. Дождь усиливался, равно как и ветер, гнувший пальмы на Приморском бульваре. Палец Горелого указывал куда-то дальше. На пляже, там, где высилась велосипедная крепость, я увидел огонек, колеблющийся и ирреальный, как огни святого Эльма. Свет внутри хижины? Горелый взревел, как бык.