Внутри был страшный бардак. И вонь. На секунду мне даже пришла сумасшедшая мысль, что запах исходит от трупа Луки, хотя этого быть не могло, если принять во внимание все, что мне рассказал адвокат. На меня накатила тошнота, и пришлось долго и глубоко дышать, чтобы она унялась. Я шагнул в квартиру.

    Вонь шла от раскиданных повсюду отбросов. Конечно, полицейские переворачивали бидоны, чтобы заглянуть внутрь, вытряхивали все из шкафов и ящиков, но я знал, что и до обыска с порядком в этом доме дело обстояло скверно. Грязный пол, немытые тарелки с остатками пищи и окурками, почерневшие от грязи вонючие простыни. Я побрел по комнатам как призрак.

    По стенам развешены афиши выступлений Луки: «Официант» и «Что за гадость этот обед!». Название спектакля не изменилось. В ванной я увидел старую афишу «Лука и Сэмми, Скажипожалуйста и Дайсюда». Вот уж чего не ожидал. На фотографии мы оба улыбаемся, я скосил глаза и сдвинул брови. Какой же я был молодой, какие мы оба были молодые!

    Не знаю, что я должен был увидеть по замыслу Бастони, но мне в глаза не бросилось ничего интересного, никакой «косвенной улики», как пишут в бульварных романах. Я смотрел и ничего не понимал, стараясь успокоить расходившиеся мысли.

    Единственным местом, где было хоть какое-то подобие порядка, оказался маленький кабинет, выходивший пыльными окнами на улицу Вашингтона. Здесь тоже поработала полиция, разбросав исписанные листки бумаги и оставив включенным компьютер, где на экране яркими красками переливалась заставка.

    Листки были исписаны Лукой: наброски реприз, напечатанные и правленные от руки тексты. Его твердый почерк стал корявым и почти нечитаемым, листки измазаны и прожжены сигаретами. Я начал с любопытством читать. Тут были всевозможные варианты Официанта-англичанина, маловыразительное пережевывание старого. Иногда попадались отдельные блестки, но в целом все производило впечатление работы дилетанта, плохо владеющего родным языком.

    Я пошевелил компьютерную мышку, заставка погасла, и появился рисунок из десятикратно повторенного лица Луки.

    – Э, да ты был не в ладу с собой, братишка, – сказал я вслух и испугался звука собственного голоса.

    В квартире стояла тишина, стены надежно отделяли ее от соседей. Однако Бастони утверждал, что соседи жаловались на шумные ссоры между Лукой и Катериной. Интересно, как же они должны были орать?

    В компьютере было много материала. Не только тексты, но и фотографии, и видео. Я не стал их смотреть, а скользнул мышкой по более новым папкам. Лука разместил их по периодам, и папки последних двух лет были удручающе скудны.

    Ни одной сценической фотографии, мало полных текстов, в основном разрозненные фрагменты. Я быстро открывал и закрывал папки и остановился только на одной, датированной прошлым месяцем. В ней содержался законченный текст. Я прочел его целиком и, если бы не ситуация, хохотал бы от души. Текст будто написал Лука лучших времен. Официанта больше не было, был совсем другой персонаж, очень напоминавший Беппе-Грилло. Его острые репризы были направлены на правительство, проблемы экологии и мирового голода. Воспользоваться ими он не успел.

    Начало темнеть, голова моя распухла от прочитанного. Я тихонько вышел из квартиры. Старичок сосед снова оказался на площадке: либо он оттуда не уходил, либо выглянул сразу, как только услышал, как поворачивается ключ в двери.

    – Я так ничего и не взял, – сказал я, для верности показывая пустые руки. – Не нашел. Надо будет попросить Катерину объяснить получше.

    Старичок кивнул. Было видно, что ему очень хочется поговорить, и я предоставил ему эту возможность, тем более что уже вошел в роль частного детектива без лицензии.