-  Ничтожества! Какие же вы все ничтожества! - исходя самой ядовитой ненавистью, шипит-рычит воин, пылающим взглядом обводя зал. - Покорные бараны золотоглазой гниды! - Его неожиданно дикий-пугающий крик заставляет вздрогнуть большинство старейшин: - Вы-ы-ы сделаете по-моему! Или отправитесь вместе со мной в поход, или отдадите мне армию заготовок... и только попробуйте путаться у меня под ногами... Рр-раздавлю! -

-  Ты совсем оборзела, псина! Кому вздумал грозить, говнюк! - не выдерживает и стремительно выбирается-выпрыгивает из кресла Карамелька, в её руке пока ещё свёрнутый боевой бич.

-  Убью! - не столь стремительно, но грозно-неотвратимо поднимается с места Юла.

-  Ты нарвался, паря, ой как нарвался, - неизвестно как и когда, но Дядя уже покинул своё кресло и лёгкой-танцующей походкой обходит стол. Потемневшие, подёрнувшиеся туманом бешенства глаза ''Скользящего в сумерках'' не предвещают ничего хорошего.

Предвкушающе оскалившийся Айсмен обнажает кровожадно сияющий рунами нож...

Элеммакил неодобрительно покачивает головой, про себя на все лады костеря устроившего бучу недоумка...

Таурохтар с тревогой смотрит на совсем осунувшуюся жену — он был бы рад лично заткнуть мерзавца-наглеца, но словами или действиями боится причинить ей ещё большую боль...

Скорей не грозно, а грустно нахмурившейся Людмиле неприятно всё происходящее — она любит клан, любит Совет и такое развитие событий ранит её сердце...

Рю-ют расслаблен и спокоен, он не упускает ничего, но если не случится острой необходимости, не собирается вмешиваться в разборки игроков между собой...

-  ХВАТИТ! - голос Главы гранитной плитой прибивает всю атмосферу в зале, тушит агрессию и подчиняет волю. Втянувшие головы в плечи Кармелька, Юла, Дядя, Айсмен и ещё полдюжины старейшин замирают на месте, так и не добравшись до ощерившегося и наполовину вытянувшего меч из ножен Петра. Один взгляд в сторону Главы... и все они возвращаются на свои места, смущённо-виновато убирая оружие.

А Пётр... он будто не понимает, как близко он подобрался к последнему порогу, не понимает, что лишь авторитет и власть Убийцы Богов уберегли его от быстрой-беспощадной расправы. Совсем обезумевший игрок продолжает полоскать Совет, только так мешая оскорбления с дикими претензиями — для каждого старейшины у него найдётся своё особенное злое-обидное слово. Он словно обезумевший пёс, облаивающий стаю окруживших его волков, Пётр явно не задумывается о последствиях, совсем не думает, как сможет смотреть в глаза собратьям-игрокам после этого дня. Он не колеблется, называя сестру ''продажной шлюхой'', Таурохтара — ''жополизом'', Людмилу и Светлану — ''драконьими лесбухами-потаскухами'', не менее ''ласковые'' прозвища припасены и для прочих старейшин. Владеющая воином чистейшая ярость может восхитить, только вот Дримму не хочется восхищаться, поскольку за огненной яростью он чётко ощущает питающее её болото мерзкой-грязной ненависти — Пётр ненавидит клан, всех игроков вместе и каждого по отдельности, ненавидит неписей, заготовок, туземцев, ненавидит жизнь, этот мир... и себя самого. Его призывы и укоры, обрушившиеся на Совет обвинения это лишь повод выплеснуть терзающую его ТЬМУ. Дримм понимает, сжигающего себя брата Анариэль невозможно образумить или в чём-то убедить — он не повернёт назад, не пойдёт на компромисс с окончательно завладевшими им яростью-ненавистью-болью. Не понятно, что стронуло эту лавину в его объятой страданием душе... но её уже не остановить.