– Лампочку ввертывают, – поправила меня Люцина.

– Возле колес – никого, значит, дело не в шасси, – утешилась я.

Следует заметить, что к тому времени катастрофа с «Коперником» уже стряслась. Я не обмолвилась о ней ни словом, потому что тогда погиб Кшись Гайда, самый любимый друг Ежи, а для меня третий сын. Шок не прошел и по сей день, поэтому распространяться об этом не стану. Мы с Люциной прождали два с половиной часа, пока самолет не улетел.

В нужный момент я прибегла к дипломатии. Позвонила в справочную и сладким голосом осведомилась:

– Извините, пожалуйста, самолет из Алжира прилетает вовремя или задерживается?

– Вовремя, – вежливо сообщила дежурная. Я позвонила Люпине.

– Самолет уже летит назад и прибывает вовремя, значит, там приземлился благополучно и возвращается по расписанию.

Люцина никогда не отличалась склонностью к истерикам, но облегчение в ее голосе, когда она поблагодарила меня за эту весть, ощущалось прямо-таки физически.

То ли пережитое напряжение стимулировало болезнь, то ли имелись другие причины, только слегла она на следующий же день. Моя мать пришла к ней. Позвонили не врачу, не в «Скорую», а мне. Спрашивается, почему?.. Что я могла сделать, как не позвонить Ядвиге, которая приехала на Жвирки и, кажется, сразу заподозрила неладное, так как заставила Люцину лечь в больницу.

С этого момента начался крутой детектив на тему нашей медицинской службы. Люцина лежала на Цегловской, где стафилококк после нескольких лет буйства уже поутих, уступив место, так сказать, беспределу человеческому. Не останавливаюсь на мелочах в виде иглы для пункции размером с тупую вязальную спицу номер четыре с половиной, окровавленного постельного белья, которое не меняли по три недели, умирающих, размещенных в метре от остальных больных, которым икота агонизирующих должна была придать бодрости духа. Не останавливаюсь на прочем подобном же комфорте. Злокачественное новообразование у Люцины распознали только через пять месяцев. Ну и оказалось поздно.

Конечно, ее пытались прооперировать. Я узнала о результатах.

– Сплошные метастазы, – сообщила мне доктор откровенно. – Я даже не пыталась удалять: пациентка истекла бы кровью под ножом. Через два месяца ей станет совсем тяжко.

Тут мой ужасный характер взорвался. Разум не принимал участия в действиях. Сообщение врача я просто не допустила до сознания. Если все так плохо, необходимо срочно искать выход из безнадежной ситуации.

О докторе Рыбчинском я слышала раньше. Приводили конкретные примеры излеченного им рака с метастазами. Жил он в Познани. Я достала его адрес, написала, потом начала ездить к нему. Выезжать приходилось в шесть утра, что доставляло мне дополнительное удовольствие. К тому же я старалась обмануть Люцину, которая за жизнь цеплялась изо всех сил и думать не желала о своем состоянии, хотя прекрасно понимала, в чем дело. Она не лежала в больнице постоянно, а возвращалась домой – не к себе, на Аллею Независимости. На Цегловскую ее возили только на пункцию. Марек раздобыл где-то приличную иглу. Больничный персонал молил разрешить ею пользоваться и для других пациентов – пожалуйста, мы ведь не такие гады, чтобы отказать.

Остального я не выдержала, настрочила жалобу в дирекцию больницы и затеяла скандал. Меня совершенно убивал уровень обслуживания ниже средневекового. В пятнадцатом веке умирающих отгораживали от остальных ширмой – китайское изобретение, известное давно, – нынче не применяют даже этого. Скоро мы начнем вытаскивать умирающих за ноги и бросать под забором, пускай там подыхают. Однажды, придя к Люцине, я оказалась свидетелем агонии больной, возле которой находился только муж. Люцину я увела в коридор. Я, абсолютно здоровая, не могла вынести этого зрелища.