От грандиозного скандала меня удержала Люцина.

– Я тут лежу, а не ты, – твердо заявила она. – И ко мне начнут цепляться, как тот молодой озверелый бык..

Озверелый бык – это палатный врач, в самом деле молодой и здоровенный. Мое письмо возымело результат – очередную умирающую унесли из палаты.

– Влетел сюда в полной ярости, – рассказывала Люцина, удовлетворенно похохатывая. – Его чуть удар не хватил, пена летела с морды. Меня облаял, дескать, я не коллективистка; женщину, мол, забрали отсюда из-за меня, положили у дверей в его кабинет, он всю ночь спать не мог...

Повезло этому эскулапу, что он ворвался со скандалом не в моем присутствии – схлопотал бы по морде, и не раз. Я выходила из себя, но тем не менее по желанию Люцины от продолжения борьбы отказалась.

Что же касается доктора Рыбчинского, то он всю свою жизнь посвятил поискам лекарства от рака.

Я читала документацию с рентгеновскими снимками, из которых явствовало: он вылечил пятьдесят четыре больных, в том числе себя самого. У его дверей я встретила человека, отец которого жил исключительно благодаря доктору Рыбчинскому; двое знакомых сами видели мальчика, принесенного к доктору на носилках, а через год паренек уже играл в волейбол. Все это могло быть мифом, легендой, миражом и фата-морганой, но даже если имел место всего один случай излечения, доктору следовало создать условия для исследований. А его отлучили от практики. Тому, кто запретил Рыбчинскому лечить больных, всем сердцем желаю злокачественной опухоли.

Полагаю, доктор Рыбчинский умер, уже тогда ему было за восемьдесят. Жаль. Не знаю, его ли терапия помогла, но Люцина прожила еще полгода, а не два месяца, и почти до конца чувствовала себя на удивление хорошо. Лишь последние три недели...

Когда для Люцины совершенно ничего нельзя было сделать, я оставила ее в покое и занялась детьми.

В Алжире происходило нечто страшное, отголоски событий докатились и до меня. События в принципе носили личный характер, поэтому достаточно сказать, что я благодарила Господа Бога за все съеденное Робертом в детстве грязными руками или поднятое с полу. Иммунитет у него оказался отличный. Питался он в арабских забегаловках, чего не выдержит ни один нормальный человек. Просто чудо, но Роберт ничем не заразился. Вдобавок ко всему случилась авария: у него сломался рычаг сцепления. Хорошо еще, что произошло это уже внизу, когда он спустился с гор.

Кошмаров всякого рода в Алжире хватало, и я решила положить им конец.

Несколько недель я упорно оформляла вторую поездку в Алжир и тащила с собой Марека, которому жаждала показать Европу. С деньгами как будто налаживалось, раз в жизни я опустилась до контрабанды – возможно, моя принципиальность повыдохлась. Я надумала провезти две палатки, одну целиком, другую по частям, с разными людьми. Знакомые охотно забирали все. Осталось полотнище, которое я попыталась всучить Янке.

Сейчас-то я понимаю, что она тогда просто сглупила, однако наша сорокалетняя дружба дала трещину. Она отказалась с диким скандалом и без всякого рационального повода – ведь одно полотнище не могло возбудить никаких подозрений. Я удивилась и обиделась, для начала слегка. Попросила другого человека. Отдала ему полотнище и, естественно, в нужное время приехала в аэропорт, чтобы наблюдать, все ли обойдется благополучно.

Человек этот прошел спокойно, а моя подруга отколола классный номер. Янка уже прошла таможню, весь свой багаж загрузила на конвейерную ленту и вдруг вернулась к задней перегородке, взяла у своих знакомых огромную сумку и с безмятежной улыбкой направилась к выходу на летное поле.