— Ты права, Лен. Кругом права, — начал говорить Гриша, взвешивая каждое слово. — Мне тебе даже возразить нечего. Я и не буду. Я тебе одно скажу. Да, мы живем в норе. Большой такой, уютной, но все же норе. Не видя голубого неба, не зная, что такое зеленая трава. Но мы живем, Лен. И веганцы, знаешь ли, не бессмертны. Но это все пустая болтовня. А сказать я хотел вот что: бывали времена и хуже.

— Куда уж хуже... — отозвалась Лена.

— Есть куда, — резко отвечал Григорий. — А про первые дни после Великой Срани ты забыла? Ты родилась чуть позже, но твой папа все это застал. И не верю, что никогда не рассказывал. Это был ад! Но даже тогда — ты слышишь? — даже тогда женщины рожали детей, иначе наверняка не было бы ни меня, ни тебя. А в годы Второй мировой войны, думаешь, лучше было? Ты книгу читала, которая у отца на полке стоит?

— Про блокаду? Читала, конечно. Там такие ужасы написаны... И про каннибализм даже есть пара страниц.

— Вот. А теперь подумай. Если бы можно было предложить тем, кто там наверху от голода пух зимой сорок второго, с нами местами поменяться, как думаешь, что бы они выбрали?

— Сложно сказать, — пожала плечами Лена, сжимаясь в калачик под одеялом.

— Да они бы к нам толпой кинулись! — закричал Гриша, вскакивая с кровати. — Но даже тогда, милая, рождались дети. И даже тогда, в кромешном аду, люди продолжали любить друг друга. А уж нам-то грех жаловаться.

Гриша замолчал, и стал ждать, что ответит ему Лена. Он не был уверен, что она вообще что-то скажет, но и в этом случае Гриша бы не расстроился. Он понимал: для того, чтобы осмыслить то, о чем они сегодня говорили, Лене потребуется время. Отец Лены едва ли мог тут помочь Григорию. Но даже если бы Святослав Рысев и мог как-то повлиять на дочь, Гриша бы ни за что не нашел в себе сил обратиться к нему. Эту проблему они должны решить сами, один на один. Или не решить вовсе.

Он погасил лампу и бесшумно опустился на одеяло.

Гриша лежал, не смея нарушить звенящую тишину, прислушиваясь к тяжелому дыханию девушки.

Минуты шли.

И вдруг из темноты, откуда прежде слышались лишь редкие всхлипы и вздохи, зазвучала песня. Простая, незатейливая мелодия, которую Лена мурлыкала себе под нос и в самые радостные, и в самые темные минуты жизни.

— Каждый маленький ребенок... — выводила мотив девушка.

— Вылезает из пеленок![14] — подхватил Гриша.

Они спели песню целиком, потом еще раз. С огромной радостью Гриша чувствовал, как с каждым куплетом девушка оживает, как возвращаются к ней бодрость и задор, как оттаивает ее оледеневшее сердце...

Двадцать шестого августа, в день годовщины Бородинской битвы, Лене должны были снять гипс. Оставалось всего три дня. Община готовилась праздновать великую дату, а в семье Рысевых праздник и вовсе получился двойным: еще через неделю на поверхность собирались отправить Митю Самохвалова. И если первое событие вызывало у девушки исключительно радость, то второе казалось днем страшного суда, ни больше, ни меньше.

Митя заходил проведать ее очень редко, всего пару раз за все время, что Лена ходила в гипсе. Она не винила Митю, прекрасно зная, что он тренируется с утра до ночи, а потом просто падает и отключается. Но каждый раз, увидев бывшего кавалера, девушка с удовольствием отмечала положительные перемены — Митя становился крепче, уверенней в себе. Говорить он тоже стал серьезно, рассудительно, слова больше не сыпались с его языка. И все же, задавая Грише вопрос: «Как там Митя?», Лена заранее готовилась к самому худшему. Но ответы Самсонова удивляли и приятно радовали Лену.

— Ничего так, — Гриша сдержанно улыбался. — Я думал, будет хуже. Старания Дениса даром не пропали. И твои тоже.

«Надо самой пойти посмотреть», — решила Рысева.