— А о чем ты хочешь поговорить? — осведомился Антон.

— Не знаю, — вздохнула Соня. — Просто я... Просто я...

— Устала каждый день видеть вокруг одни и те же лица? — предположил Антон.

— Во. Молоток. В точку! — хлопнула в ладоши девушка и улыбнулась до ушей. — Именно, именно. Молота я тоже знаю давно, а ты — новенький. Кстати, — резко посерьезнела Бойцова, — кто за тобой гонится, Антон? И почему?

Краснобай остолбенел. Он никому в Оккервиле не рассказывал о войне с Жабиными, гибели Жени и прочих своих злоключениях. Об этом даже его люди, Данила и Никита, не знали. Молотов был не из тех людей, кто разбалтывает чужие секреты. В который раз Антон Казимирович понял: Бойцова куда умнее, чем хочет казаться.

— Ты это. Извини, что лезу не в свое дело... — смутилась Соня, — но это ясно, как день. Ты в метро большой человек.

— А! Ну тебя. Таких «больших людей», как я, в Торговом городе — как грязи, — отмахнулся Антон.

— Вот только не надо прибедняться, — осадила его Бойцова. — По нашим меркам — ты большая шишка. Или, ладно, пусть будет большой... Желудь, хи-хи. Больше нравится? И вот ты отправляешься в путь по поверхности, куда не всякий рискнет нос высунуть. Почему? Потому, что очень крутой? Нет. И на сорвиголову ты не похож. Что тебе тут делать? Почему не мог послать вместо себя помощников? Бежишь ты, Антон. Драпаешь от кого-то или от чего-то. Что, не так?

Купец коротко кивнул.

К разговору по душам он был сейчас не готов, да и не воспринимал Антон Казимирович Соню как человека, которому можно спокойно излить душу.

Но несмотря на это он вдруг почувствовал: излить надо. Четыре дня вынужденного бездействия на Ладожской притупили боль утраты. И страхи вроде бы улеглись... Не считая ночных кошмаров. Ночью Антон собой не владел. Днем ему удавалось отвлечься, забыться. Но стоило Краснобаю вспомнить перемазанную в саже рожу Каныгина или пятна крови на одежде погибшей Евгении, как все мучения, терзания снова давали о себе знать. И что делать с ними — Антон Казимирович не представлял. Да, сейчас он в безопасности, но стоит оказаться на поверхности — и его снова ждет встреча со стадами кровожадных кабанов. А где-то на эскалаторе поджидает призрак метростроевца... Антону стало так тошно, что захотелось зарыдать и кинуться на грудь первому встречному. Хоть той же Соне. Он сдержался, с трудом улыбнулся, выдавил из себя:

— А ты прямо профессор психологии, Сонь.

Но девушка даже не улыбнулась — она смотрела на Антона с сочувствием. Бизнесмен удивлялся все больше и больше. Он видел то, что давно и безуспешно пытался найти в женских глазах. Заботу. Обычно женщины, с которыми сводила судьба Краснобая, воспринимали его как некого спонсора, кошелек с ногами, или, в лучшем случае, как неплохого партнера на пару ночей, не более того. А может, он и сам не открывался им с иной стороны. Женя оказалась редким исключением, но и она не всегда готова была понять его, впустить в свою душу его боль... И вот Бойцова, чужая, едва знакомая женщина, увидела в Краснобае человека — обычного парня, измученного тысячами проблем, задерганного, запутавшегося.

— Какой я, на фиг, профессор, — произнесла она, внимательно глядя на Антона, — просто жизнь повидала. Опыт, вот и все. Ну, давай, выкладывай. Что у тебя там случилось, в метро? Выкладывай, как есть. Я пойму.

Но Антон молчал. И тогда Соня придвинулась ближе и заговорила медленно, обдумывая каждое слово, стараясь поймать взгляд Антона.

— Ты думаешь: «Какого черта она ко мне привязалась? Чё ей надо?». Пойми, мы с тобой — товарищи по несчастью. Тебя перемололи, переварили и отрыгнули, и меня тоже. Меня... В общем, меня в рабство продали. Родителей моих безбожники убили за то, что работали плохо, меня трахали всей бандой.