— Режьте! — покорно сказав Фимка.

А Димка так склонил голову перед комиссаром, точно тот уже держал в руке машинку.

— Это наказание утверждает Совет, — напомнил Клим. — Как раз сегодня первое заседание. К восьми приходите в штаб.

Притихшие уходили мальчишки из комнаты. Никто не подшучивал над Фимкой и Димкой. Каждый думал о себе. Одни — те, кто потрусливей, — решили записаться в другой кружок — топографов или связистов. А кто все-таки не охладел к саперному делу, тот накрепко запомнил сухой щелчок пистона и еле уловимый запах сгоревшего пороха.

Заканчивались первые занятия и в других кружках. К тому времени управились с работой в фотолаборатории и Вовка Самоварик с Богданом. Снимок получился четким. Но для Вовки Самоварика в этом кадре ничего интересного не было. В некрасивой, неестественной позе валялся на земле Сергей Лагутин с задранной кверху ногой. А над ним тоже как-то некрасиво нависла Катя с вытянутыми в трубочку губами, с выпученными глазами.

Богдан сказал, чтобы Вовка напечатал три карточки.

— Зачем тебе? — удивился Самоварик. — Бумаги на это жалко: ни в какую газету не возьмут и в летопись эту чушь не вклеишь.

— На память, — ответил Богдан. — Ему, ей и мне.

Большой совет

Одна из этих карточек появилась на доске приказов и объявлений вскоре после ужина, когда все командиры и сержанты собрались в штабе на заседание Большого Совета. Прежде чем вывесить ее, Богдан, распаляя себя, припомнил заново все обиды, которые нанес ему Сергей Лагутин, и колкие словечки, которые слышал от Кати. Больше не колеблясь, он написал на фотографии: «Первый поцелуй». От этой надписи снимок приобретал какой-то нехороший, оскорбительный смысл.

Карточку заметили не сразу. Лишь минут через пять пробегавший мимо мальчишка обратил на нее внимание. Он постоял около доски, поглазел, махнул кому-то рукой. Подошли еще двое. За ними — еще несколько ребят из разных взводов.

Наблюдавший издали Богдан не слышал, о чем они говорили, но реакция была явно не та, на которую он рассчитывал. Никто не хохотал до упаду и не кричал во всю глотку, чтобы подбежали другие и тоже покатились со смеху. Мальчишки стояли как пристыженные.

— Узнать бы этого гада! — тихо сказал кто-то.

— Чего тут узнавать! — возразил второй. — Аппарат только у одного. Толстенький такой, коротконогий… Кругом шастает. Его работа!

— Темную бы ему устроить!

— А в каком взводе?

— В нашем, — подсказал мальчишка с Третьей Тропы. — В первом отделении.

Пока ребята внутренне готовили себя к расправе над Вовкой Самовариком, к ним подошла Ната. Один взгляд — и с небывалой для нее решимостью она сорвала карточку с доски, измельчила ее, бросила на землю и скорбно посмотрела на мальчишек.

— Это гадко! Подло!

Всем стало стыдно, словно их застали за унизительным подглядыванием.

— А мы что? Мы ничего! — послышалось из кучки смутившихся ребят. — Мы наоборот.

— Сейчас дадим кой-кому!

— Могу показать палатку! — вызвался мальчишка с Третьей Тропы.

— Пошли! — закричало сразу несколько голосов. — Веди!

И ватага мальчишек угрожающе двинулась к Третьей Тропе.

А Ната осталась у доски, смотрела под ноги — на обрывки фотокарточки — и думала, какие все-таки противные бывают люди.