— Ты напрасно поторопилась, — сказал Богдан, подходя к ней. — У меня есть запасная. — Он показал вторую карточку с такой же надписью. — Все дело в том, что я не умею прощать.

Сначала Ната попятилась от него, даже загородилась рукой, будто увидела что-то страшное. Потом ресницы намокли от слез, она судорожно всхлипнула и, шагнув к Богдану, неумело, слабо ударила его по лицу один раз и совсем уж бессильно — второй. Повязка съехала с глаза и упала. Он не стал поднимать ее. Пощечины подействовали на Богдана меньше, чем рыдания, которые не смогла удержать Ната. Опустившись тут же, у доски, на землю, она горько заплакала. Беззащитно вздрагивали плечи и шея.

— Дура! Нашла чего хныкать! — грубо сказал Богдан, пытаясь скрыть свое смятение. — А как он меня?.. И она тоже! — Он потрогал Нату за плечо. — Да перестань ты!.. Ну, хочешь — разорву все карточки?.. Хочешь?

Он говорил и чувствовал, что говорит совсем не то и что вообще ни эти, ни другие слова ее не успокоят. И сумел Богдан в эту минуту взглянуть на себя как бы со стороны, взглянуть ее глазами. И понял, почему плачет Ната: потому что уже не надеется увидеть в нем такого человека, какого ей хотелось бы видеть. Так плачут по покойнику.

— Ты бы и надо мной? — сквозь рыдания проговорила Ната. — Так же бы?.. А если она… любит его!.. А ты…

И как тогда, когда он затаптывал черту, которой Фимка с Димкой навсегда отделили его от себя, как тогда, когда кричал Вовке, чтобы тот убил его, так и сейчас — какое-то исступление нашло на Богдана. Но оно быстро схлынуло, вытесненное чувством полной безысходности. Стало как-то безразлично. Исчезнуть бы. Раствориться… Было такое состояние, будто он долго, очень долго работал без сна, без отдыха, до полного изнеможения и вдруг увидел, что его работа никому не нужна, даже ему самому.

— Довольно, — сказал он тусклым, пугающим своей отрешенностью голосом и пошел прочь.

Ната подняла заплаканное лицо.

— Ты куда?

— А знаешь, — болезненно улыбнулся Богдан, оглядываясь, — ногу ему — это тоже я подстроил.

— Ты куда? — настойчиво повторила Ната.

— Туда. — Он кивнул на штаб. — Пусть отправляют… Всякие там отсрочечки не для меня… Устал.

Ната вскочила на ноги, но Богдан больше не оглядывался и все быстрей и быстрей шел к штабу. У самого крыльца, где пригорюнившись сидели Фимка и Димка — ждали своей очереди, Богдан столкнулся с сияющим Вовкой Самовариком.

— Чуть в командиры не влип! — радостно выпалил тот. — Еле упросил!

Не отвечая, Богдан поднялся на крыльцо, а Вовка покатился дальше. С трудом удалось ему убедить Большой Совет не назначать его помощником командира отделения. Исчерпав все свои доводы, Вовка в отчаянии встал на руки перед столом начальника лагеря и задрыгал в воздухе ногами.

— Ну какой из меня командир!.. Кто меня слушать будет?

Это подействовало. Члены Совета посмеялись и отпустили Вовку — очень уж неавторитетно выглядел он с задранными кверху ногами, с опустившимися до колен брючонками.

Фамилию Гришки Распути первым назвал на Совете сержант Кульбеда. Мнения сразу разделились. Все знали, что Гришка — из числа «трудных». Никто не запрещал назначать командирами таких мальчишек, но не рано ли? Прошла всего неделя — не ошибется ли Совет?

Во время предварительного обсуждения Гришкиной кандидатуры в штабную комнату вошел Богдан. Сидевший рядом с дверью командир первого взвода встал и грудью двинулся на него.

— Здесь Совет! Не видишь?

— Мне сюда и надо.