|
* * *
Аня шла куда глаза глядят вдоль длинного забора из тёмно-красного кирпича и думала, что сама во всём виновата. Ей сразу не понравился носильщик с бегающими по сторонам глазками и слишком слащавой речью. Но уж очень захотелось вот так, с ходу, найти прибежище и не торопясь разобраться в сложностях большого города.
Сказать правду, из всего имущества больше всего Анюта сожалела о плюшевом жакете. Это был царский подарок. Когда Нгуги привёз его из Олунца и развернул перед Аней, от восторга она чуть не взвизгнула: о таком наряде ни одна дроновская девушка и мечтать не смела. Только рукава оказались чуть длиннее, чем полагается, и Аня, боясь испортить вещь, пристегала их на живую нитку. Зато о пропавших деньгах Алексея Ильича она совершенно не жалела. Всё время, что они находились в её руках, она подспудно чувствовала исходящее от них беспокойство. Они словно жгли ей ладони, которые хотелось вымыть или, на худой конец, обтереть листом лопуха. В чём заключается опасность этих денег, Аня сказать навряд ли бы могла, но твёрдо верила: счастья они бы ей не принесли. А вот несчастье – кто знает?
Но сейчас обстоятельства вынуждали признать, что она осталась одна в чужом городе без вещей и средств к существованию. Хорошо, что документы и последнее послание Алексея Ильича Анне она догадалась спрятать во внутренний карман юбки и крепко заколоть булавкой, пять лет назад отданной ей симпатичным мальчиком Костей. Миновав забор, Аня свернула в переулок и оказалась на набережной Невы, как раз напротив вокзала, с которого она меньше часа назад сошла с чемоданом в руке.
Она долго рассматривала монумент Ленину, недоумевая, неужели это тот человек, которого хорошо знал Свешников? Распахнутое пальто и порывистая поза вождя, стоящего на крыше броневика, вдруг с пугающей отчётливостью напомнили ей Алексея Ильича, когда тот, стоя на краю утёса, заходился отчаянным воем о своей загубленной душе. Казалось, Ленин сейчас тоже выкрикнет слова проклятия, взмахнёт полами пальто, взвоет голодным волчиной и рухнет головой вниз в холодные воды спокойной Невы.
Чтоб отогнать наваждение, Аня помотала головой, а открыв глаза, увидела на скамейке маленькую аккуратную старушку в шляпке с вуалью и бежевых нитяных перчатках. Со стороны бабушка выглядела игрушечной, так свежо и прозрачно было её остроносенькое лицо, обрамлённое облачком седых волос. Чуть выпуклые голубые глаза наводили на мысль о фарфоровой чашке, а белый кружевной воротничок придавал старушке нежность и хрупкость.
Ни в губернском Олунце, ни тем более в Дроновке Аня никогда не видела таких воздушных созданий. На фоне ленинградской старушки она почувствовала себя неотёсанной колодой из сырого дерева, только что вывезенной из леса. Но бабушке девушка, видимо, понравилась, потому что она приветливо улыбнувшись, показала рукой на место рядом с собой, и Анюта, повинуясь её приказанию, неловко примостилась на краешек скамейки.
Старушка царственно наклонила голову и поздоровалась:
– Добрый день. По вашему облику, я вижу, вы находитесь в затруднении? Могу я вам помочь?
Односложно ответить столь милой старушке показалось Ане немыслимым, и она вежливо объяснила:
– Благодарю вас. Я только что приехала из Олунца. Стыдно признаться, но меня обокрали, и теперь я не знаю, как мне поступить.
Старушка достала из сумочки небольшие круглые очёчки, водрузила их на нос и пристально посмотрела на Аню, а когда заговорила, в её голосе сквозило лёгкое удивление:
– Судя по речи, вы образованная девушка… Даже не знаю, что вам посоветовать! Без связей вам трудно будет устроиться, да и прокормиться нелегко. Дело в том, что сейчас в Ленинграде введена карточная система, но карточки пока есть только у рабочих. Служащим ещё не выдавали, а нам, лишенцам, – тут она иронически скривила ротик и пояснила, – бывшему правящему сословию, карточки не положены вообще.
Поскольку Аня внимательно слушала, не перебивая вопросами, собеседница продолжила:
– Устроиться работать на фабрику почти невероятно. |