– Хорошо, – сказала Аня, подумав, что за всё время проживания в этой квартире, «да», «нет» и «хорошо» составляли её основной лексикон. Но большего от домработницы в этом доме не требовалось. В отличие от Кумачёвых, у Алексея Свешникова она совершенно не чувствовала себя прислугой, и хотя Алексей Ильич почти не разговаривал с ней о посторонних вещах, кроме уроков, Аня понимала, что он не презирает её и не считает никчёмным существом, годным лишь для чёрной работы. И там, в доме на порогах, у неё был Нгуги – добрый и весёлый друг. Интересно, как он поживает?

Прощаясь с Нгуги накануне отъезда, она заметила, что он совершенно потерял голову от Фимки Портнихиной, даже говорить стал её словами, всё время сбиваясь на лозунги вроде «Даёшь смычку города и деревни!».

«Хороший из Нгуги получится председатель колхоза – душевный и порядочный», – решила Аня, обнимая друга перед расставанием.

Здесь обнять некого. Никто не поможет, всё сама. Она плеснула себе остывшего чая из медного чайника и с опаской посмотрела на керосинку, которую так и не научилась правильно заправлять. То она у неё коптила сверх меры, то наоборот, облизывала бок кастрюли высоким пламенем, мгновенно сжигая керосин.

Керосин продавался рядом, в керосиновой лавке, и перед тем как начать готовить, Аня решила попросить у хозяина двадцать копеек и сбегать туда с бидончиком, сделать небольшой запас на всякий пожарный случай. Она осторожно подошла к дверям кабинета Демьяна Ивановича и услышала, как он расхаживает по кабинету взад-вперёд, напевая свою песню, вытекающую из всех городских репродукторов:

«Неустанно и ночью, и днём

Трудовую победу куём,

И железные наши станки

Чуют мощь пролетарской руки!»

«Настраивается на работу», – догадалась Аня, решив как-нибудь перебиться с керосином и не мешать поэту.

Привстав на цыпочки, она повернула по направлению к кухне, но отойти не успела, потому что дверь резко распахнулась и на неё негодующе уставились глаза Кумачёва.

– Подслушиваешь? Подозревал, что тебя подослал ко мне этот ренегат Эдуард Багрицкий! – Он больно схватил Аню за руку и рванул на себя: – Признавайся, дрянь! Я всё из тебя вытрясу!

Прыгающий рот брызгал капельками слюны, вылетавшей при крике, а сильные пальцы переместились на Анино горло и стали медленно сжимать его, больно царапая кожу.

Не понимая, в чём дело и кто такой Эдуард Багрицкий, Аня с содроганием смотрела на тёмное от ярости лицо хозяина, напоминающее страшную маску, наподобие той, которую Нгуги вырезал из соснового полена.

«Он сейчас убьёт меня», – успела мелькнуть короткая мысль, и Аня затрепыхалась как брошенная на песок рыба, беззвучно пытаясь закричать от ужаса.

– Немедленно отпусти её. Ты с ума сошёл! – с нажимом произнёс от двери незнакомый мужской голос, и руки мгновенно разжались.

Ноги отказывались Ане служить, и она бессильно опустилась на пол, пытаясь защитить горло ладонями, хотя понимала, что на этот раз опасность прошла стороной.

– С вами всё в порядке? Я помогу вам, – незнакомец опустился на корточки, и в полутьме коридора Аня увидела лицо Кости.

* * *

– Я… я… я хотела попросить денег на керосин, – с трудом выговорила Аня, едва слыша свой голос.

Костя метнул на Кумачёва негодующий взгляд, от которого широкие плечи Демьяна Ивановича мгновенно опустились. Поэт протянул руку к пиджаку, висевшему на рогатой вешалке возле этажерки с телефоном, и лихорадочно зашарил рукой в кармане.

– Вот, возьми. Я надеюсь, что этот небольшой инцидент останется между нами.

Подождав, пока Костя поможет Ане встать, Кумачёв сунул ей в руку смятую десятку.