Аня постоянно замечала сочувственные взгляды няни и понимающие Мариши, от них ей становилось ещё труднее делать независимый и бодрый вид.

Ах, если бы можно было затвориться в светёлке и переплакать, перегоревать свою боль и стыд!

Но вместо этого приходилось тщательно одеваться и идти в город.

После событий на площади, где бы она ни появилась, Аня постоянно чувствовала внимание посторонних. При виде её бабы начинали шептаться, а мужики уважительно ломали шапки. Она вежливо откланивалась в ответ, мечтая только об одном – скорее затеряться в густонаселённом Петербурге.

Несколько раз издали ей попадался на глаза Александр Карлович, и его появление вызывало в её душе нестерпимую боль утраты.

Наконец, истомлённая душевной болью, Аня по трезвом размышлении решила ускорить процесс продажи мануфактуры и взяла у стряпчего документы, собираясь лично передать дела новому хозяину.

Ехать до Дроновки предстояло двенадцать вёрст. В другое время она поостереглась бы, но теперь рассудила, что денег с собой не везёт, а о грабежах на дорогах уже с месяц ничего не было слышно.

К тому же, в ту сторону удачно собирался с обозом шубный мастер Митрофан со смешным прозвищем Зяблик. Если поехать с ним, то будет спокойно и безопасно, и, даст Бог, уже через пару недель Иван Егорович сможет показаться столичным врачам.

* * *

Шубника Митрофана Аня знала по Ельску и именовала его не иначе, как дядя Зяблик, зная, что прозвище своё Митрофан очень уважает. Он и впрямь походил на эту маленькую юркую птичку: такой же подвижный, остроносый, с небольшими круглыми глазками, всегда поблёскивающими задорно и весело.

Горожане любили его за доброту и его беззлобие. Все жёнки в околотке знали – ежели надобна подмога – беги к Зяблику, он никогда не откажет.

Когда семья Весниных жила в Никольском конце, дядька Митрофан сшил батюшке знатный овчинный тулупчик, а матушке справил зимний салоп из синего сукна на лисьем меху. Матушка его с осени до весны с плеч не снимала.

«А ведь первое время стеснялась в нём ходить, – вспомнила Аня, – отговаривалась, что не по чину наряд, богат больно. Местные бабы завидовать будут, а соседская зависть жжёт хуже крапивы». Правда, вскорости не устояла перед искушением покрасоваться и сдалась на уговоры мужа с дочкой, да и соседки, зная скромность молодой купчихи, обновку одобрили.

– Чисто боярыня, – глядя на матушку, разодетую в салоп, любила приговаривать Анисья.

В ответ няньке мамушка белозубо смеялась, становясь похожей на юную невесту, разряженную для смотрин.

Сгорел тот салопчик вместе с домом, и пепел уже, поди, по ветру развеялся. И все мамушкины вещи сгорели на пожарище, даже напёрсточка или гребешка из косы на память не осталось.

Невысокий, жилистый Зяблик, славящейся среди клиросных певчих особо раскатистым басом, широко взмахнув рукой, предложил Ане устроиться на пышной куче выделанных овчинных кож:

– Покатишь, Анна Ивановна, со всем удобством. Я тебе и подушечку под головку подложу, чтоб слаще дремалось.

Сперва Аня хотела отказаться, но, взглянув на груду мягкой рухляди, представила, как в такт неторопливому лошадиному бегу выделанные шкуры зыбко прогнутся под её телом, и почувствовала неодолимую дремоту.

– Спаси Господи, дядя Митрофан.

Готовый услужить шубник для тепла накинул на Аню самую лёгкую овчинку, укутав её почти до бровей, и ласково пророкотал:

– Спи, касатка, путь долгий.

Дорога шла вдоль реки. Аня с благодарностью откинулась на тёплые шкуры, хранившие кисловатый запах квасцов для выделки, и стала смотреть на проплывающие в небе облака.