«Господь наказывает нас за гордыню и самомнение, – горько рассуждала Аня, перебирая в памяти моменты встреч с Александром Карловичем, – и если бы не его невеста, то я сочла бы за счастье посвятить ему свою жизнь».

Последний удар Ане нанесла полковница Кормухина, вертлявая блондинистая дама, похожая на свою собаку, выписанную из Англии породистую болонку, с которой никогда не расставалась. Явившись с соболезнованием после вечернего чая, визитёрша долго и нудно рассуждала о падении нравов современной молодёжи, порой разгорячаясь так, что приходилось обтирать вспотевшее лицо кружевным платочком.

Затем перешла к личности Алексея Свешникова, а напоследок, прощаясь в дверях, вдруг остановилась, подозрительно взглянула Ане в глаза и сложила губки бантиком, придерживая одной рукой рвавшуюся с поводка болонку:

– Уж не знаю, Анна Ивановна, успели ли вы отблагодарить за своё спасение господина майора фон Гука, но я советую вам поторопиться, потому что завтра утром он возвращается в полк.

* * *

Прощальное письмо Александра Карловича Ане доставила горничная баронессы фон Гук Марфуша, по своему обыкновению одетая в широченный сарафан с оборками и белый платок, то и дело сползающий с выпуклого лба на крошечные, но хитрые глазки.

Она осторожно постучала в дверь на ночь глядя, когда в доме уже ложились спать и по гостиной разливалась зыбкая темнота, разбавленная скудным светом единственной свечи посреди обеденного стола.

Завидев на пороге громоздкую фигуру горничной, Аня почувствовала, как у неё похолодело в груди от недоброго предчувствия. Она вопросительно уставилась на Марфушу. Та расплылась в довольной улыбке, став похожей на откормленную хавронью, только что раздобывшую подгнившую сахарную свёклу:

– Вам, барышня, послание, – Марфуша выразительно шлёпнула губами и, словно нехотя, добавила: – От господина майора в собственные руки.

На данный момент Аня располагала лишь одной здоровой рукой, нервно дрогнувшей, когда в ладонь лёг небольшой конверт без надписи.

Торопливо убежав в свою комнату, она нещадно оторвала бумажный край и вытащила письмо:

«Многоуважаемая Анна Ивановна!

Когда Вы прочтёте эти строки, я буду уже далеко от Олунца, и даю слово больше никогда не тревожить Вашего покоя своей персоной.

Не знаю, зачем я к Вам пишу, видимо, для того, чтоб между нами не осталось недосказанности. Буду краток: я полюбил Вас с той самой минуты,

как увидел. Понимаю, что неприятен Вам, но тем не менее никакая сила на свете не заставит меня забыть благословенный Богом летний день вблизи речного порога и юную длиннокосую девушку, стоящую на тёплом ветру.

Не смею ещё раз предложить Вам свою руку и сердце, но знайте, где бы я ни был, моя жизнь всецело принадлежит Вам.

Честь имею. Ал. ф. Г.»

Сквозь призму набегающих на глаза слёз текст первого и последнего письма Александра фон Гука казался Ане черновиком, написанным небрежной рукой школяра, хотя в действительности каждая буковка могла служить примером образцовой каллиграфии.

– Моя жизнь всецело принадлежит вам, – повторила она одними губами слова Александра Карловича и внезапно осознала, что всей душой желает, чтобы её жизнь также всецело принадлежала ему и только ему.

«Мы, Веснины, любим один раз и навсегда», – однажды услышала она от отца, когда он, вдовец, выпроваживал из дома известную во всём Ельске сваху Пузыриху. Обозлённая неудачей сваха заметила в дверях Аню и пробубнила себе под нос:

– Коли так, то наплачетесь вы с этой любовью, однолюбы.

Тогда Аня ещё не понимала, что значит любить один раз и на всю жизнь.