— Годы и годы странствовал я в поисках помощи, и вот повстречался мне добрый чародей Наум, да продлятся его годы под луной! Выслушал он меня и поклялся помочь. И трудился, не покладая рук долгие годы над изготовлением этого чудодейственного эликсира, который…

Пес запнулся и замолчал. До него тоже дошло, что для своей душещипательной истории, сочиненной, должно быть, лунными ночами, взращенной и взлелеянной — и, в конце концов, самому полюбившейся, он выбрал самых неподходящих слушателей. Даже Василиса уже позволила себе недоверчивую улыбку.

— А дальше? — спросил Упрям.

Волкодав опустил голову и глухо зарычал.

— Не могу, — сдался он, наконец. — Пропасть и еще раз пропасть — не могу врать! Ты мой хозяин… И как бы мне ни надоела, как бы ни осточертела собачья шкура, природа пса, будь она неладна, берет свое: ты — мой любимый, забодай тебя комар, хозяин, и я не могу тебе врать, леший тебя побери. У-у, что за жизнь!

Несчастный пес распластался на полу. Сердобольный Упрям протянул, было руку, чтобы погладить серую башку, но отдернул, услышав многообещающее:

— Только попробуй. В печенках все уже сидит: ваши поглаживания, сюсюканье, кормежка из миски, «сторожи» «рядом», «принеси мои лапти»… Я человек! Да, плохой. Очень. Я разбойником был. Людей грабил, убивал. Ну убейте меня, казните: голову с плеч долой — и никаких хлопот. Но вот так… Семь лет в собачьей шкуре! У-у, я вас обоих с Наумом… убил бы, кабы не любил! И самое противное знаешь что? — пожаловался он вдруг Василисе. То, что Наум превратил меня не сразу во взрослого пса в щенка! Маленького, пушистого и непробиваемо глупого щенка, который делает лужи! И я их делал… пытался вспомнить, кто есть, и делал лужи… У-у!

Перебивать волкодава никто не стал, видно было, что он изливает накипевшее.

— А эта учеба? Наум отлично знал, что я помню человеческую речь, и все равно заставлял меня учиться по-собачьи: сторожи, хватай, принеси, выплюнь… Ну ладно, это бы я еще стерпел. На каторге хуже бывает, я знаю. Но почему, откуда, зачем, наконец, сама эта песья природа? Я не просто слушаюсь — с удовольствием! Я не просто выполняю приказы — я наслаждаюсь. И постоянно, без продыху, без минуты забвения люблю вас: и тебя, леший побери, и Наума, сто лет ему жизни сверху! Жестокий вы народ, чародеи, бессердечный.

— Разве это хуже, чем смерть? — решилась вставить слово Василиса.

Буян фыркнул:

— Попробуй как-нибудь. Ты, я вижу, тоже в чужой шкуре. Ну-ка, вообрази, что живешь в ней семь лет кряду, а шкура эта заставляет тебя совершать поступки, для которых ты просто не создана!

— Это другое, — пожала плечами княжна. — Я не могу себе вообразить, чтобы можно было так ненавидеть любовь.

— Ну не собачью же! — возмутился пес.

— Чем она плоха, коли любовь?

— Плоха слепотой, безумием, дуростью и неразумностью своей, незаслуженным обожанием!..

Василиса развела руками:

— Ни одного слова, которое отличало бы собачью любовь от человеческой. Но, видно, ты в прежней жизни своей никогда никого не любил. Возможно, даже родителей.

— А я их не помню, сирота я. Ладно, оставим этот беспредметный спор. Упрям, знаешь ли ты, что сегодня истекает срок назначенного мне наказания, и должно ко мне вернулся человеческое тело мое? Наум поклялся, что… М-м, вру, вру! Никакого срока нет, кроме решения Наума. Ай ладно, леший с ним! Ты правду сказал, что не знаешь, о чем говорится в этой грамотке?

— Конечно, Буян, зачем бы я стал обманывать?

— Ну, прямо «зачем»! От вас, двуногих, всего можно ожидать.

— Тебя — не стану, — пообещал Упрям.