В глубине ельника находилась большая поляна, на краю ее стоял полусарай-полусторожка, сейчас используемый под хранилище старого сена.

Старик увидел цепочку полузанесенных ямок в снегу. Она тянулась вдоль кромки леса, а потом резко сворачивала к потемневшему от времени деревянному строению.

Старик осторожно подобрался к сараю, лучом электрического фонаря нашарил щеколду, взвел курки и потянул на себя дверь. Скрипнув, она отворилась. В свете фонаря Кранц увидел сено, и только сено. Он постоял в нерешительности, водя фонарем по сторонам.

Кранц перехватил ружье, крепко сжал его одной рукой за цевье, протянул вперед, стволом раздвинул сено перед собой и отступил назад.

Защищая левой рукой глаза от электрического света, перед ним лежал человек без шапки, в рваной шинели и огромных башмаках на деревянной подошве.

Человек приподнялся на локте правой руки и тяжелым взглядом в упор смотрел на старого Кранца. Левая рука безжизненно висела вдоль тела. Рядом лежали кусок ветчины и два сухаря из тайника.

Они молча смотрели друг на друга. Старик отвел фонарь немного в сторону. Человек не шелохнулся и не спускал глаз от светлевшего в темноте лица старика.

Пауза явно затягивалась, и Кранц наконец сказал:

— Кушай, кушай, пожалуйста.

Потом прислонил ружье к косяку двери и присел на корточки рядом с человеком.

— Не бойся, я не есть наци, — сказал Кранц, и старику вдруг показалось, что перед ним лежит его старший сын, пропавший под Сталинградом.

Кранц встряхнул головой.

— Русский? — спросил он.

Человек кивнул головой.

— Давно здесь лежать?

Кранц говорил на ломаном немецком языке, убежденный, что так его лучше поймут.

— Три недели, — сказал человек по-немецки.

— Рука?

Кранц осторожно дотронулся до левой руки человека.

— Уже стало полегче. Донесешь на меня?

Старик отрицательно кивнул головой.

— Никс, — сказал Кранц, — никс.

Он решил это сразу, едва человек назвал себя русским.

Кранцу трудно было бы объяснить, почему он так поступит. Все-таки лежащий перед ним человек считался его врагом, может быть, именно он убил его сына на далекой Волге, но, может быть, сын Кранца в плену и жует сейчас кусок хлеба, поданный ему русским крестьянином. И все-таки это очень опасно — скрывать русского военнопленного. Но его ведь, этого парня, обязательно расстреляют, если Кранц сообщит о нем наглецу целенляйтеру. Старик до сих пор помнит выстрелы в баронском лесу. А что если он из тех самых… Русские стоят сейчас у ворот Пруссии. И, наверно, правильно сделает Кранц, выручив их соотечественника и передав его им целым и невредимым… А если его самого односельчане выдадут гестапо…

Конечно, это весьма произвольный анализ размышлений старого Кранца — трудно развернуть весь клубок мыслей, мелькнувших у него в голове, но старик уже утвердился в своем решении выручить именно этого, своего русского, и, пододвинув сухарь с ветчиной к его руке, Кранц спросил:

— Как твое имя?

— Август, — ответил русский. — Август…

3

Когда раздались первые выстрелы, Август Гайлитис, стоявший во втором ряду военнопленных, почувствовал тупой удар в голову. Он взмахнул руками и рухнул в яму, вырытую только что собственными руками.

В этот момент вторая пуля эсэсовского автомата пронзила мякоть руки, но оглушенный капитан боли уже не чувствовал.

Еще после первых бункеров, устроенных в самых укромных уголках Восточной Пруссии командой из русских военнопленных, Август Гайлитис предвидел подобный исход секретной операции: гитлеровцы не любят оставлять свидетелей.