— Никакой войны между нами не будет, — сказал Михал Пацу, устав от этой неуместной возни, — я еду вызволять из плена Кмитича. И пусть все идет в Речи Посполитой своим чередом. Если Вишневецкому суждено уйти, пусть уходит, если остаться — пусть остается. А миссию примирения я передаю самой Элеоноре Марии. Заварила — пускай расхлебывает…

В эти же дни шляхта бушевала и по поводу заключенного с турками мира. Султану отошли почти все города Подольской Руси, кроме Львова, жители которого, тем не менее, вынуждены были откупиться от захватчиков. Договор о мире в Речи Посполитой все сочли унизительным: Подолье отходило Турции, а Дорошенко, турецкий вассал, получал воеводство Брацлавское и южную часть Киевского… Собесский, так или иначе испытывая угрызения совести, также считая себя виновным в смерти Володыевского, громогласно заявил, что не признает такого мира. Он уже списывался с Пацем и с Михалом, с которыми только что собирался воевать, чтобы собрать новую армию и идти в Подолье отбивать у турок русинские города. Эту клятву Собесский дал у гроба Володыевского, стоя перед мертвым товарищем на коленях со слезами на глазах. Ох, как надеялся Собесский, что такие рыцари как Володыевский, Кмитич да Михал Радзивилл спасут город, что-то придумают, воодушевят людей!.. Краснея на последнем военном сборе, говоря, что придет на помощь Каменцу, Собесский уже тогда понимал, что не пойдет на Каменец — не успеет, да и желания такого не имел. Но стоя у гроба «маленького рыцаря», умиротворенно, словно во сне, лежащего на смертном одре, Собесский со слезами на глазах клялся самому себе отомстить за смерть боевого товарища, исправить свои ошибки и искупить малодушие…

Странные противоречивые чувства разрывали душу Собесского: с одной стороны — искренняя жалость к Володыевскому, а с другой — словно гора упала с крутых плеч коронного гетмана… «Зачем? Зачем нам Володыевский? — думал Собесский еще тогда, когда этого пана предлагал Богуслав Радзивилл. — Ведь если Княжеству Литовскому достаточно один-другой закон подписать, чтобы литвины стали более-менее свободными, то с Русью вообще не понятно, что делать! Волынь, Галиция, Украния, Подолия… Даже с этими русскими странами далеко не все понятно — у каждой свои потребности… Но донцы и запорожцы! Ведь эти хлопцы в последнюю очередь думают о независимом государстве! А поляки? Ведь эти точно в штыки воспримут все идеи Руси о ее независимости!..» Все эти мысли терзали голову коронного гетмана. Он понимал, что Володыевский был выбран Богуславом Радзивиллом как более достойная замена скандальному Любомирскому, доведшему дело до рокоша…

«Как начинать? С кого? Какие реформы проводить? Захотят ли Вишневецкие? — переживал и мучился Собесский вечерами. — Не убьют ли меня поляки за все это? Не отравят ли, как отравили Хмельницкого?..» Галицкий князь был явно в панике от всех этих мыслей, уже не желая идти на польский трон. А тут… Нет Володыевского! Стало быть, нет и проблемы для Собесского!

* * *

Михал Казимир Пац соглашался. Михал Казимир Радзивилл — тоже. Несвижский князь, в самом деле, изъявлял желание принять участие в походе, но только после миссии освобождения Кмитича.

— Не можем мы воевать без этого воина. Не имеем права, — говорил Михал Катажине и Яну Собесскому.

— Верно, — грустно кивал своим «горшком» коронный гетман, — Кмитич в неволе, а мы тут саблями махать начали. Я тебе надежный отряд драгун выделю и денег на дорогу.