Но на этот раз события казались серьезнее, чем обычно, прежде всего, более странными.

Вот спустя какое-то время Ян сбежал вниз и звонил из гостиной к ксендзу, канонику Груды.

— Пани графиня любезно просит вас немедленно прийти во дворец. Нет-нет, пани графиня здорова, но очень просит, чтобы сейчас же.

Не прошло и десяти минут, как каноник, запыхавшийся и красный, вытирая на ходу шею платком, быстро прошел через холл и поднялся наверх.

Еще через четверть часа Ян снова пробежал, успев только сообщить, что он сам ничего не знает и что его послали привести старого камердинера Александра. Вскоре появился испуганный и сгорбившийся Александр.

— Черт возьми, — чертыхнулся генерал, — что же случилось?!

Однако никто из присутствующих не мог ему ответить. Дремота мгновенно испарилась, любопытство нарастало, они сидели уже два часа, но никакой информации не было. Даже Кейт отказалась объяснить что-либо.

— Я иду взять в аптечке капли и очень прошу меня извинить, что ничего больше сказать не могу. Мне нужно поспешить.

— Но для кого же капли, золотце, — старалась задержать ее тетка Клося.

— Для Александра.

От Яна они узнали еще, что пани графиня вместе с каноником ходили в комнату покойной, но и это ничего не прояснило, а наоборот, запутало все окончательно.

А потом вокруг воцарилась тишина. Ксендз поспешно вернулся в свой приход, Александра пришлось отвезти бричкой, потому что он не держался на ногах, Гого закрылся у себя, а Кейт не выходила от пани Матильды.

Вечером к пани Матильде вызвали доктора. Обе тетки-иждивенки, которые до его выхода из комнаты не покидали поста у двери, узнали, что пани графине ничего не угрожает. Легкий дискомфорт из-за недомогания сердца. Вот и все. Двух дней отдыха в постели будет достаточно.

Однако старая пани не собиралась придерживаться рекомендаций врача. В восемь часов утра она уже была на ногах, выпила стакан крепкого чая и распорядилась вызвать к себе приказчика Матея Зудру.

Он вошел и, поклонившись, стоял, напряженный и прямой, как натянутая струна, перед ее креслом. Пани Матильда внимательно разглядывала его с каким-то грозным выражением лица.

Она любила его всегда, считая способным администратором и преданным ей человеком, питая к нему неограниченное доверие. Однако сейчас, когда узнала, что это ее сын, он показался ей невероятно чужим, далеким, неотесанным и даже вульгарным. Все бунтовало в ней против признания, что именно она произвела его на свет, что этот жесткий и исполнительный молодой человек может быть ее сыном, ее, знатной дамы, которую раздражали отдельные недостатки в поведении даже Гого. «Что скрывается в душе этого человека под маской послушного и честного работника? — задавала она себе вопрос. — Какие умственные способности, какое сердце, какие ценности у него? Долг и чувство зависимости выдрессировали его. Каким он будет, когда узнает правду, когда познакомится с ней как с матерью, когда займет надлежащее ему положение?.. Будет ли он когда-нибудь достоин положения графа Тынецкого?»

Старая пани отвечала на собственные вопросы, и все ответы помимо ее воли были отрицательными. Она чуть ли не презирала этого парня, все ее существо восставало против очевидной правды о том, что этот… слуга на самом деле ее сын. И одновременно ее сердце содрогалось от пронизывающей боли, что преступным образом у нее отняли ее ребенка, что ее ребенок был обречен воспитываться в селе, что ее ребенок был отправлен чуть ли не в батраки.

И всей душой она жаждала искупления за несовершенную ею вину, хотела заслужить прощение за причиненную ему огромную многолетнюю обиду, которую ей уже до конца жизни не погасить.