|
Официант в позеленевшем фраке, косоглазая Лаура с синей повязкой ставят перед посетителем гостевую жидкость, и золотистое пиво, и жертвенное блюдо, полное внутренностей убитых в честь богов животных, внутренностей, по которым мы, жрецы, будем предсказывать городу и свету будущую судьбу. Склоняются друг к другу захмелевшие головы, наполненные блаженством и сытостью. И бродят мысли и рождаются слова, и из самой тупой головы вылетают эскадры змеевидных, сверкающих и изогнутых минерв. И вдруг — стоп! Господа, закрываем! Водка была кошерной. Погожим вечером, когда слегка порошит снег, мы возвращаемся с головами, наполненными мыслями, с животами, полными своих и чужих фляков. Морозным утром, около шести, прерывает наш сон лязг жестянок. Мы нежно прячем голову в тепло подушки, а спустя два часа встаем отдохнувшие, воскресшие, освободившиеся от хандры, счастливые, а почему? Потому что водка была обыкновенной, разумной, умеренной в количестве и уместной по времени. Граждане! Вот мое кредо, вот моя программа, вот моя идея. Кто не со мной, тот против меня.
Кейт предложила послать за вожделенными для Тукалло фляками, но он не согласился. Как раз в это время позвонил Ясь Стронковский и обещал появиться в Кресовом баре. Все стали прощаться. Гого спросил неуверенным голосом: — Как считаешь, Кейт, может, мне пойти с ними на полчасика? — Утром говорил… — начала Кейт, но Гого прервал ее: — Это же не пьянство. Немного поболтаем, и я вернусь. Она повернула голову. — Как хочешь, — ответила Кейт безразличным тоном. Он закусил губы. — Ну, хорошо, я останусь. Она ничего не ответила. — Я не пойду, — громко сказал Гого, — нужно кое-что сделать, и завтра хочу пораньше встать. Выражение лица его было кислым, и Тукалло уже собрался отпустить какую-нибудь колкость в его адрес, как Ирвинг скомандовал: — Господа, нам пора. Пойдемте скорее, потому что мог замерзнуть двигатель. Я совершенно забыл. Через минуту уже все были на лестнице. Кейт положила руку на плечо мужа. — Я знала, что ты найдешь в себе силу воли. — Скорее пожертвование, — поправил он сухо. — Какое пожертвование? Кому? — Так тебе же! Он отвернулся, делая вид, что не заметил, как после этих слов Кейт убрала руку с его плеча. — Пусть будет по-твоему, — горько усмехнулась она. — Если ты так это понимаешь, спасибо за пожертвование. Он взглянул на нее почти злобно. — Очень мило, но мне бы хотелось, моя дорогая, чтобы в подобных ситуациях ты не выставляла меня на посмешище перед моими друзьями. — Я не думаю, что выставила тебя на посмешище. — Ну, конечно, ты не думаешь, — рассмеялся он с иронией, — но извини, в данном случае не важно, что думаешь ты, а важно, что считают они. Так вот по их мнению я у тебя под каблуком! Да, под каблуком, как обычный засранец! — Когда-то я уже просила тебя не употреблять это вульгарное слово, — ответила она спокойно. — Оно оскорбляет меня также и в устах пана Тукалло, но ему многое можно простить. — Только не мне, каждому, но не мне. — Не каждому. Подобные выражения — это его стиль, а у тебя есть, вернее, ты стремишься иметь совершенно иной стиль… Что касается насмешек, которых ты так боишься с их стороны, будь уверен, что если бы ты действительно и искренне желал остаться дома, никто бы не смеялся. — А что бы с тобой случилось, если бы я пошел с ними на каких-нибудь полчаса! — взорвался Гого. Ей хотелось отвернуться и выйти из комнаты. |
