— Но как он возвращался?

— До сих пор перед глазами стоит его великолепная фигура. Под утро открываются двери бара, и выходит он в цилиндре, поблескивая моноклем, с папиросой в углу рта. Стройный, шаткой походкой направляется к извозчику.

— Припоминаешь это? — спросил Дрозд, насвистывая нежную мелодию.

— Конечно, это его пастораль.

— Когда творил во хмелю, создавал удивительные вещи. Ты знаешь, что мой балет «Кавадонга» во второй части — его концепция?

— А в первой — Гуно, — вставил Хохля.

— Зато третья — собственность Брамса, — завершил Тукалло.

— Что за абсурд! — пожал плечами Дрозд.

— Никто так не обкрадывает друг друга, как музыканты, — сказал Стронковский. — Я не обладаю тонким слухом, но довольно часто улавливаю подобные одна на другую мелодии. Сплошной плагиат!

— А почему нет Ирвинга? — поинтересовался Бойнарович.

— Он здесь, только вышел на минуту, — пояснил Залуцкий.

Почти в то же мгновение в дверях показался Ирвинг.

— Мы как раз вспоминали тебя. Где ты был? — спросил Залуцкий.

— Дома, — спокойно ответил Ирвинг, здороваясь с Млотиньским, Гогой и Бойнаровичем. — Когда ты сказал, что потерял портсигар, я вдруг вспомнил, что ты оставил его на столе и что я его забрал, но забыл, куда подевал. Вот и поехал домой, чтобы поискать.

— Ну и, конечно, нет?

Ирвинг сделал короткую паузу.

— И, конечно, есть, — ответил он.

— Серьезно?

— К твоим услугам и извини, что расстроил тебя.

Он вынул из кармана портсигар и положил его перед Залуцким, не глядя при этом на Гого. Он знал, какое потрясающее впечатление должна была произвести на него эта сцена. И не ошибался.

Гого уже с первых слов о портсигаре покраснел до самых ушей и наклонился за якобы упавшей салфеткой. Когда он поднял голову, портсигар уже лежал на столе. Мгновенно он понял все. Ирвинг догадался, кто взял портсигар. Наверно, Кейт говорила с ним об одолженных деньгах, а вчера, вероятно, Шуловский напомнил ему, что встретил под утро Гого в «Мулен Руж».

«Я пропал», — подумал Гого.

Он не знал, как поступить. Если бы сейчас здесь были только Ирвинг и Али-Баба, то он просто признался бы им откровенно, сказав, что был пьян и что сегодня собирался выкупить портсигар, что случайно положил его в карман или, во всяком случае, придумал бы что-нибудь. Но в присутствии всей компании говорить было невозможно, тем более, трудно было предположить, не захочет ли Ирвинг скомпрометировать его, ведь в любую минуту он мог во всеуслышание потребовать объяснений.

«Тогда мне не останется ничего иного, как пустить себе пулю в лоб».

Однако Ирвинг ничем не выказывал таких намерений, свободно разговаривая о вещах, не относящихся к ситуации, пил и даже не смотрел в сторону Гого.

«Он ни разу не взглянул на меня, — констатировал про себя Гого. — Подаст ли мне руку, прощаясь? Может, не хочет устраивать демонстрацию при всех, но оставшись наедине, потребует, чтобы я убрался раз и навсегда из их компании».

Он сидел как в воду опущенный, опрокидывая рюмку за рюмкой.

— Что с тобой, Гого? — участливо спросил Залуцкий.