Эндрюс ничего не ответил.

Крисфилд сидел молча, устремив глаза на огонь.

– А я все-таки прикончил его. Черт, легко вышло!

– Что ты хочешь сказать?

– Да вот прикончил – и все тут.

– Ты говоришь о…

Крисфилд кивнул головой.

– Гм! В Аргоннских лесах, – пояснил он.

Эндрюс ничего не сказал. Он почувствовал вдруг сильную усталость. Он вспомнил людей, которых видел мертвыми.

– Я не думал, что это будет так легко, – сказал Крисфилд.

В дверях кухни показалась женщина со свечой в руке. Крисфилд вдруг замолчал.

– Завтра я уезжаю в Париж! – пылко воскликнул Эндрюс. – Это конец солдатчины для меня!

– А я уверен, что мы повеселимся в Германии, Энди. Сержант сказал, что мы отправляемся в Конб… как это?

– Кобленц.

Крисфилд налил стакан вина и выпил его. Он причмокнул губами и вытер рот тыльной стороной руки.

– Помнишь, Энди, как мы выметали окурки в учебном лагере, когда встретились друг с другом в первый раз?

– Много воды утекло с тех пор.

– Я так думаю, что мы больше никогда не встретимся?

– Почему бы нет, черт возьми?

Они снова замолчали, глядя на потухающие угли в камине. Женщина стояла в тусклом свете свечи, уперев руки в бока, и пристально смотрела на них.

– Я так думаю, что парень просто не будет знать, куда деваться, если выйдет из армии. Как по-твоему, Энди?

– До свиданья, Крис, я ухожу! – резко сказал Эндрюс, вскакивая.

– Прощай, Энди, старина, я заплачу за вино!

– Спасибо, Крис!

Эндрюс вышел за дверь. Шел холодный колючий дождь. Он поднял воротник шинели и побежал по грязной деревенской улице в казарму.

Уолтерс все еще спал, почти соскользнув с сиденья, с открытым ртом и обернутой шинелью головой.

Эндрюс начал думать о людях, которых он оставил там. Теперь они спали на гумнах, в бараках или стояли на часах с холодными, мокрыми ногами и окоченевшими руками, которые ледяное дуло ружья обжигало каждый раз, как они перекладывали его. Он может уйти далеко от топота маршировки и от запаха набитых бараков, где люди спали вповалку, точно скотина, но он все же останется одним из них. Он не сможет увидеть проходящего мимо офицера, не сделав бессознательно рабского движения, он не сможет услышать звук трубы, не чувствуя мучительной ненависти. Если бы только ему удалось передать в музыке всю боль этих искалеченных жизней, весь жалкий ужас этой механизированной, превращенной в отрасль промышленности бойни. Пожалуй, это было бы важно для него, но для других это никогда не будет иметь значения. «Но ты рассуждаешь, как будто ты выбрался уже из леса; а ты все еще солдат, Джон Эндрюс». Слова эти сами собой сложились в его уме, так же отчетливо, как если бы он произнес их вслух. Он горько улыбнулся и принялся снова следить за силуэтами деревьев и холмов, поднимавшихся к темному небу.

Когда он проснулся, небо было серое. Поезд шел медленно, громко стуча на стрелках. Они проезжали через город, и мокрые аспидные крыши выступали фантастическими узорами теней над голубым туманом. Уолтерс курил папиросу.

– Черт! Эти французские поезда ни к черту не годятся, – сказал он, заметив, что Эндрюс проснулся. – Самая отсталая страна, в какой мне приходилось бывать…

– К черту отсталость! – прервал Эндрюс, вскакивая и вытягиваясь. Он открыл окно. – Топка тут, черт побери, слишком уж передовая… Я думаю, мы уже близко к Парижу.

Холодный воздух с примесью тумана ворвался в душное отделение.