– Хочешь пойдем в какое-нибудь шикарное заведение с обивкой из малинового плюша или розовой парчи?

– К чему нам эти заведения?

– Очень рад буду. Я сто лет не видел нового лица. Я не могу жить без разношерстной толпы вокруг меня. А ты?

– Ты это как раз найдешь здесь, на бульваре. Сербы, французы, англичане, американцы, австралийцы, румыны, чехословаки. Существует ли мундир, которого здесь нет! Уверяю тебя, Энди, война была прибыльным делом для тех, кто сумел ею воспользоваться. Взгляни только на их обмотки.

– Я думаю, они и с мира сумеют снять пенки.

– О! Мир будет еще и того лучше… Ну, идем. Будем теплыми ребятами, возьмем таксомотор.

– Вот это Париж! А то был Космополис, – сказал Гэнслоу.

– Я не разбираюсь еще пока что, – весело сказал Эндрюс.

Мотор остановился с резким толчком.

Они сели у окна, выходящего в сквер. Гэнслоу заказывал.

– Что попало или, вернее, все что тебе угодно. Возьми уж это на себя… Чепуха… Честное слово, я никогда в жизни не чувствовал себя счастливее… Знаешь, Гэнслоу, в тебе есть что-то такое, что боится счастья.

– Брось меланхолию… На свете только одно настоящее зло; находиться где-нибудь, откуда не можешь уйти. Я спросил пива. Это единственное место в Париже, где его можно пить.

– Скажи лучше достойны Джона Эндрюса и Боба Гэнслоу… Черт побери, почему нет? Почему призраки бедных старых умерших римлян должны вытаскиваться на свет каждый раз, когда человек ест устрицы? Понять этого не могу. Мы такие же молодцы, как и они. Я не допущу, чтобы меня пережил какой-то старый, обратившийся в прах Лукулл, даже если б я никогда не ел миноги.

– А почему вы должны есть ламповое стекло, Боб? – раздался около него хриплый голос.

Эндрюс увидел над собой круглое, бледное лицо с большими серыми глазами, скрытыми плотными очками в стальной оправе. За исключением глаз, лицо смутно напоминало китайский тип.

– Хелло, Хейн! Мистер Эндрюс, мистер Гейнеман, – сказал Гэнслоу.

– Очень приятно, – сказал Гейнеман добродушным хриплым голосом. – По-видимому, вы, молодцы, собираетесь обожраться, если судить по нагромождению пищи на этом столе?

– А вы присядьте и помогите нам, – сказал Гэнслоу.

– Отлично… Знаете, как я называю этого молодца? – обратился он к Эндрюсу. – Синдбадом!

Он громко пропел этот куплет, размахивая, как дирижерской палочкой, батоном.

– Заткнись, Гейн, или нас выставят отсюда, как в тот вечер из «Олимпии»!

Оба рассмеялись. Они смеялись до слез.

Гейнеман снял очки и протер их. Он обратился к Эндрюсу:

– О, в Париже сейчас лучше всего. Первая нелепость: мирная конференция с ее девятьюстами девяносто девятью разветвлениями. Вторая нелепость: шпионы. Третья: американские офицеры; четвертая: семь сестриц, произнесших обет убийства.

Он снова разразился смехом; его неуклюжее тело каталось по стулу.

– Что это за сестрицы?

– Три из них поклялись укокошить Синдбада, а четыре поклялись ухлопать меня… Но это слишком сложно, чтобы рассказывать за завтраком. Восьмая: здесь есть дамы скоропослушницы – специальность Синдбада. Девятая: здесь есть Синдбад.

– Заткнись, Гейн, ты меня конфузишь, – буркнул Гэнслоу.

пропел Гейнеман. – Но никто мне не предложил выпить – сказал он вдруг взволнованным голосом. – Гарсон, бутылку Маконца для кадета-гасконца! Вы видели эту пьесу? Самая замечательная пьеса в мире. Видел ее два раза в трезвом виде и еще семь раз…

– «Сирано де Бержерак»?

– Вот именно! Я работаю, надо вам сказать, в Красном Кресте… Знаешь, Синдбад, старый Петерсон – молодчинище!.