Эндрюс кивнул головой.

После двух или трех мешков, которые Эндрюс пронес в послеобеденное время, ему казалось, что следующий мешок будет последним, за который он в состоянии будет взяться. Его спина и бедра дрожали от изнурения; лицо и кончики пальцев щипала едкая цементная пыль.

Когда река стала окрашиваться пурпуром заката, он заметил, что двое штатских – молодые люди в желтых пальто, с тросточками – наблюдают, как работает команда.

– Они говорят, что они газетные репортеры и пишут о том, как быстро демобилизуется армия, – сказал один из работавших с оттенком уважения в голосе.

– Подходящее место выбрали.

– Скажи им, что мы отправляемся домой. Нагружаем свои пожитки на пароход.

Газетчики раздавали папиросы. Несколько человек окружили их. Один закричал:

– Честь имеем представиться: любимчики Першинга! Собственный его превосходительства дисциплинарный батальон.

– Нас так любят, что не могут отпустить нас домой.

– Проклятые ослы, – проворчал Гогенбек, проходя мимо Эндрюса с опущенными глазами. – Я мог бы порассказать им таких вещей, что у них бы в ушах зажужжало.

– Почему же не скажешь?

– А какая польза? Я не получил образования, чтобы разговаривать с такими господами.

Сержант, низенький, краснощекий человек с коротко подстриженными усами, подошел к группе людей, столпившихся вокруг репортеров.

– Идемте, товарищи, нам надо убрать до дождя чертовски много этого цемента, – сказал он мягким тоном. – Чем скорее мы уберем его, тем скорее отправимся домой.

– Послушай-ка этого ублюдка, как он сладко поет, когда есть посторонние, – проворчал Гогенбек, шагая с баржи с мешком цемента за спиной.

Малыш промчался мимо Эндрюса, не глядя на него.

– Делай то же, что я, – сказал он.

Эндрюс не обернулся, но сердце его учащенно забилось. Какой-то тупой ужас овладел им. Он напрасно пытался собрать всю силу воли, удержаться от приниженности; в памяти его вставала картина, как комната закачалась и поплыла перед его глазами, когда его ударил военный полицейский, и снова он услышал холодный голос лейтенанта: «Ну-ка, научите его отдавать честь!»

Время тащилось бесконечно.

Наконец, дойдя до конца пристани, Эндрюс увидел, что на барже больше не осталось мешков. Он сел на доску, слишком изнуренный, чтобы думать о чем-либо.

Голубовато-серая пыль покрывала все кругом. Мост Пасси казался пурпурным в огненных лучах заката.

Малыш сел позади него и обнял его за плечи трясущейся от возбуждения рукой.

– Конвойный смотрит в другую сторону. Они не хватятся нас, пока не будут садиться в телегу… Идем, Моща, – проговорил он тихим, спокойным голосом.

Держась за доску, он спустился в воду. Эндрюс соскользнул вслед за ним, с трудом сознавая, что делает. Ледяная вода, прикоснувшись к его телу, моментально вернула ему свежесть и силу. Когда он был отброшен огромным рулем баржи, он увидел Малыша, который держался за веревку. Они молча проплыли на другую сторону руля. Быстрое течение тянуло их, затрудняя движение.

– Теперь они не могут нас видеть, – проговорил Малыш сквозь стиснутые зубы. – Ты можешь сбросить башмаки и панталоны?

Эндрюс старался сбросить башмаки; Малыш помогал ему, придерживая его свободной рукой.

– Уменя сняты, – сказал он. – Я все подготовил. – Он засмеялся, хотя зубы его стучали.

– Кончено. Я разорвал шнурки, – сказал Эндрюс.

Ты умеешь плавать под водой?

Эндрюс кивнул головой.