– Что толку говорить об этом, Крис. Нам не может быть хуже, чем сейчас. – Эндрюс засмеялся. – Вот опять этот аэроплан!

– Где?

– Вон там спускается, как раз за этим лесом. Должно быть, там их поле.

– Бьюсь об заклад, что этим ребятам не худо живется. Я подавал прошение о переводе в авиацию, так никакого ответа. А что я теперь? Хуже навоза в хлеву!

– Как здесь, на холме, чудесно сегодня, – сказал Эндрюс, мечтательно глядя на бледно-оранжевые полосы света в том месте, где село солнце. – Спустимся вниз и выпьем бутылочку винца!

– Вот теперь ты дело говоришь! Хотел бы я знать, будет ли там сегодня эта девушка?

– Антуанетта?

– Гм… Знаешь, я бы не прочь провести с ней ночку!

Они ускорили шаг и вышли на поросшую травой дорогу, которая вела мимо высоких живых изгородей в деревню, лежащую у склона холма. Было почти темно под тенью кустов, поднимавшихся с обеих сторон. Над головой пурпурные облака заливал бледный желтоватый свет, постепенно переходивший в серый. Птицы возились и щебетали среди молодой листвы. Эндрюс положил руку на плечо Крисфилду.

– Пойдем медленнее, – сказал он, – тут так хорошо.

Он небрежно задевал на ходу маленькие кисти цветов боярышника и как бы нехотя отстранял колючие ветки, цеплявшиеся за его шинель и слабо натянутые обмотки.

– Черт возьми, человече, – сказал Крисфилд, – мы не успеем набить брюхо. Должно быть, уже поздно.

Они снова ускорили шаги и через минуту добрались до первых деревенских домиков с плотно закрытыми ставнями.

На середине дороги стоял военный полицейский с красным лицом, широко расставив ноги и небрежно помахивая своей дубинкой. Глаза его были устремлены на верхнее окно одного из домов, сквозь ставни которого пробивалось немного желтого света. Его губы были собраны как бы для свиста. Он нерешительно покачивался из стороны в сторону. Вдруг из маленькой зеленой двери дома, перед которым маячил полицейский, вышел офицер. Полицейский стремительно соединил каблуки и отдал честь, долго не отнимая руки от козырька. Офицер торопливо поднес руку к фуражке, на минуту вынув сигару изо рта. Когда шаги офицера затихли на дороге, полицейский снова постепенно принял прежнюю позу.

Крисфилд и Эндрюс проскользнули мимо него на другую сторону и вошли в дверь маленького ветхого домика, окна которого были закрыты тяжелыми деревянными ставнями.

– Ручаюсь, что этих ублюдков немного найдется на фронте, – сказал Крис.

– Не больше, чем других ублюдков, – сказал Эндрюс, смеясь, когда они закрывали за собой дверь.

Они находились в комнате, служившей, должно быть, когда-то гостиной на ферме. Об этом свидетельствовали канделябры с хрустальными подвесками и померанцевые цветы на куске пыльного красного бархата, под стеклянным колпаком на камине. Мебель была вынесена и заменена четырьмя квадратными дубовыми столами, загромождавшими комнату. За одним из столиков сидели три американца, а за другим, согнувшись над столом и уныло глядя в стакан вина, очень молодой французский солдат с оливковой кожей.

В комнату вошла девушка в полинялом красном платье, обрисовывавшем сильные формы ее плеч и груди. Она держала руки в карманах своего синего передника, на фоне которого кожа их выделялась золотисто-коричневым пятном. Лицо ее, под массой темно-русых волос, было покрыто таким же золотистым загаром. Увидев обоих солдат, она улыбнулась, поднимая свои тонкие губы над уродливыми желтыми зубами.

– Дела ничего, Антуанетта? – спросил Эндрюс.

– Ничего, – сказала она, глядя поверх их голов на французского солдата, сидевшего на другом конце маленькой комнаты.