В стороне от кабака, поодаль от крика и гама, сидела молодая баба и горько плакала. Ее всячески утешал молодой высокий купец в новом синем армяке, подпоясанном шелковым кушаком. Ему помогал иногда тут же стоявший человек, высокий и плечистый, в котором по одежде тотчас же можно было узнать помещика.

– Не плачь! – ласково говорит бабе молодой купец. – Григорий скоро вернется, счастью не бывать без кручины… что ж делать! Вернется Григорий с деньгами, привезет тебе кумачу да лент… полно убиваться… все пойдет хорошо, не увидишь, как вернется Григорий… Эй, Егор! – крикнул молодой купец, обратясь к высокому парню, снаряженному по-бурлацки, то есть с кожаной лямкой через плечо, с берестовою котомкою за спиною и деревянною ложкою за ремешком на шляпе: – Сходи-ка, брат, в кабак да зови скорей наших; время было им нагуляться… пора!

– Ну, друг Каютин, – сказал помещик, крепко сжимая руку молодому купцу, – дай вам бог, чтобы вернулись к нам таким же молодцом, да только посчастливее, побогаче; смотрите, не забывайте нас…

Пронзительный визг молодой бабы перебил их.

– Касатик ты мой, ясный, ненаглядный сокол! – вопила она, обнимая ноги высокому с черными кудрями парню, вышедшему из кабака в сопровождении целой толпы, одетой один-в-один, как Егор, – На кого ты меня покидаешь? кто станет меня, горемычную, любить да жаловать, холить да миловать, кто хлебом кормить да вином поить?

– Полно, Парашка, – говорил парень, силясь развести ей руки, – полно! ну, о чем?.. Господь приведет, опять свидимся…

– Эх, Гришка, Гришка! – вымолвил Егор. – Вот те и знай с бабами ватажиться: и самому теперь жутко; поди, щемит ретивое? то ли дело одна голова! любо!

Гришка высвободился кое-как из рук Парашки и сломя голову, без оглядки побежал вниз к пристани; Парашка рванулась было за ним, но ноги ее подкосились; она отчаянно вскрикнула и упала.

– Эй, тетки, – сказал Каютин двум близ стоявшим бабам, – приглядите-ка за ней, вот вам полтинник, не подпускайте ее только к берегу… Ну, ребята, – продолжал он, обращаясь к товарищам Егора, – время и нам на пристань. Что, выпили на дорогу… довольны?

– Довольны, батюшка! спасибо! дай бог тебе много лет здравствовать! – дружно отозвались в толпе.

– Прощайте, Григорий Матвеич, – вымолвил не совсем твердым голосом Каютин и принялся горячо обнимать помещика, – прощайте, спасибо вам за все… за все… авось, скоро свидимся… Все ли готовы? – крикнул он мужикам, обступившим его.

– Как же, батюшка, все, все!

– Ну, с богом!

– С богом! – раздалось со всех сторон; и сотни шапок замахали в воздухе.

– Прощайте!, прощайте! – кричал Каютин, оборачиваясь время от времени к помещику, стоявшему на верху горы, посреди народа, все еще махавшего шапками. – Прощайте!

Помещик, провожавший Каютина, был Данков. Он же снарядил его и в путь. Дело, впрочем, не вдруг сделалось. Уж слишком месяц жил Каютин в Новоселках, а Данков все еще не собрался даже переговорить с ним о деле, за которым пригласил его в деревню. Наконец раз Каютин, больше обыкновенного выпив шампанского, разболтался и рассказал ему всю свою историю с Полинькой. Это было лучшее средство пробудить деятельность Данкова. В нем самом не совсем еще погас огонь молодости, и он вообще принимал дела такого рода близко к сердцу. После многих тостов за милую Полиньку Данков в тот же день призвал к себе управляющего, и скоро все было решено.