Башмачник подумал немного.

– Не давайте ключа никому, – проговорил он.

– Я знаю!

Они снова замолчали. Наконец Полинька встала и сказала слабым голосом.

– Я лягу спать.

Башмачник молча поклонился и вышел, но тотчас же вернулся и, взяв подушку с дивана, заложил ею окно.

– Вы запрете дверь? – прошептал он умоляющим голосом.

– Да!

И они расстались. Башмачник долго еще стоял за дверью и ушел лишь тогда, как Полинька повернула ключ.

Башмачник сбирался побить хозяйку, но страх – не разгласила бы она со злости, что Полинька была заперта с горбуном, – удержал его; он не сказал ни слова, даже стал вежливее с девицей Кривоноговой, которая прикидывалась, будто ничего и не знает.

Оставшись одна, Полинька плакала и бранила себя за излишнюю доброту к горбуну. Его любовь страшно пугала ее. Она так привыкла считать его стариком, что даже иногда думала, не показалось ли ей; но вспомнив его взгляды, жаркие поцелуи, Полинька вздрагивала.

На другое утро башмачник постучался к ней. Он вошел озабоченный и усталый.

– Здравствуйте, Карл Иваныч! – с принуждённой улыбкой сказала Полинька.

Башмачник неловко поклонился.

– Как ваше здоровье?

– Ничего, я здорова! – скоро отвечала Полинька и невольно спрятала свою обрезанную руку под платок.

Башмачник заметил ее движение и молча стал выгружать из своих карманов аптечные баночки, бинты и компрессы.

– Это что? – с удивлением спросила Полинька.

– Для вашей ручки! – оробев, сказал башмачник.

– Да я вам не дам перевязывать! – решительным тоном сказала Полинька.

Башмачник тоскливо посмотрел на свои лекарства.

– Откуда вы это взяли? – строго спросила Полинька.

– Я?..

И башмачнику, видимо, не хотелось сказать правду, но Полинька так повелительно смотрела на него, что он, улыбаясь, отвечал:

– Я… я взял у моего знакомого, Франца Иваныча.

И, как нашаливший ребенок, башмачник покраснел и старался избегать взгляда Полиньки. Полинька с улыбкой сожаления покачала головой и, грозя ему пальцем, строго сказала:

– По-вашему, сбегать в Коломну с Петербургской стороны ничего не значит?

И в ту же минуту она ласково протянула ему свою больную руку, как бы в вознаграждение за его хлопоты. Башмачник ужасно обрадовался; он не знал, какую мазь взять, нюхал, рассматривал баночки и, откашлянувшись, с озабоченным видом дотронулся до платка, чтоб развязать его.

Полинька вскрикнула: "ай!" и отняла руку.

Башмачник побледнел и дрожащим голосом спросил:

– Вам больно?

– Нет, да не дам перевязывать: вы не умеете!

Башмачник жалобно посмотрел на нее.

– Ну! – и Полинька протянула руку. – Только скорее!

Она отвернулась, закрыла глаза, нахмурила брови и готова была закричать каждую минуту, как будто ей делали операцию. Башмачник с ловкостью искусного хирурга снял платок с руки, приложил мазь и забинтовал. Улыбка удовольствия разлилась по его лицу, когда все было кончено. Он вопросительно посмотрел на Полиньку, которая, как бы прислушиваясь к чему-то, с испугом проговорила:

– Щиплет!

– Это ничего, сейчас все пройдет.

Башмачник старался успокоить ее; но Полинька, раздраженная сценой с горбуном и бессонной ночью, была капризна: она не хотела ничего слушать и порывалась сорвать повязку. Башмачник пришел, в отчаяние.

– Ах, боже мой! – говорил он, – да я вам говорю, что не будет никакого вреда. Потерпите!

– Вы почем знаете? ваш Франц Иваныч не доктор.