Не теряя и вздоха, Конан вскочил, пригнувшись, ринулся к берегу Хорота, оскальзываясь на влажной глине.
От зацветшей воды тянуло болотной хлябью; под ногами киммерийца чавкнула мокрая зелень, покрывшая реку чуть не до половины. Но не успел он сделать и шага дальше, как колено его наткнулось на что-то тяжелое и теплое. Протянув руки, Конан ощупал предмет. Под его сильными пальцами тот дернулся и заперхал — звуки были вполне человеческие, хотя и довольно странные. Более не раздумывая, киммериец ухватил находку за складки одежды и вытянул на берег.
* * *
Когда огонь, жарко и радостно взметнувшись от новой порции сухих веток, осветил все вокруг, Конан сумел как следует разглядеть свою добычу. По правде говоря, ничего особенно ценного он не выловил. Крепко привязанный к толстой и длинной доске, перед ним лежал рыжий парень лет восемнадцати и таращил на своего спасителя круглые зеленые глаза с кошачьими вытянутыми зрачками. Рот его был забит комком тряпок, но киммериец не спешил их вытаскивать — по слухам, аргосские крестьяне поступали подобным образом с буйнопомешанными, так что следовало прежде убедиться, что пленник не плюнет в него или не укусит. Опять же по слухам, Конан знал: слюна безумцев заразна, и если не хочешь стать таким же — держись от них подальше. А посему он для начала снял веревку только с ног парня, подождал немного. Тот явно не намеревался брыкаться и пинаться; он лишь слегка пошевелил ступнями, разминая их, попробовал согнуть колени.
Несколько вздохов спустя Конан разрезал все путы на его руках и тощем костлявом теле, а затем выдернул и комок тряпок изо рта, на всякий случай все-таки отскочив на пару шагов в сторону. В следующий же миг выяснилось, что незнакомцу, по всей видимости, более мешал именно кляп, нежели веревки да и все плавание но реке, ибо едва он избавился от затыкавших рот тряпок, как немедленно огласил воздух отборными ругательствами на аргосском, кофийском и шемитском языках. Конан, который и сам обладал огромным запасом бранных слов разных стран и народов, выслушал его с нескрываемым удовольствием: парень стоил дюжины портовых грузчиков из Султанапура, где киммериец служил три года назад в наемных войсках Илдиза Туранского.
Выдохшись, рыжий пододвинулся поближе к костру, протянул к жару тонкие, но жилистые и крепкие руки и соизволил наконец вновь обратить взор на освободителя. В ответ Конан так же пристально начал разглядывать его. Ничего привлекательного не было в асимметричных чертах лица нового знакомого, а плутовские глаза еще более усугубляли впечатление. Рот его в закрытом положении представлял собою узкую бледно-розовую полоску, которая, впрочем, тянулась от одного уха к другому а в улыбке обещала ямочки на впалых щеках. Рыжие вымокшие патлы парня не прикрывали ушей, а топорщились в разные стороны; уши, торчащие параллельно плечам, размером превосходили нормальные человеческие — Конан видел однажды подобные у обезьян в Кезанкийских горах, но покрытые шерстью. Более парень — к его собственному счастью — ничем не походил на обезьян, да и на прочих тварей тоже. В зеленых глазах его светился живой ум — слишком живой, чтобы быть интересным, а тонкие и длинные пальцы свидетельствовали о хорошем происхождении — увы, не слишком хорошем, если судить по ветхой одежде и странному способу путешествия по реке.
Чуть согревшись, рыжий степенно оправил полотняную рубаху с прорехами у ворота и под мышками, облепившую его костлявое тело, с жалостью оглядел изорванные в клочья короткие штаны. Затем взор его с любопытством скользнул по немного подмоченному, но все равно истинно королевскому одеянию Конана: шелковая туника и впрямь когда-то принадлежала повелителю Турина — ее позаимствовал в опочивальне Илдиза старый приятель киммерийца Кумбар Простак — особа, приближенная к императору; а тонкий золотой обруч, посверкивающий в черных волосах, подарила его возлюбленная, принцесса Синэдла. |