Но все пока что заканчивается более или менее нормально. В 8 часов утра я передаю вахту Андрею Георгиевичу который сменяет меня, даю указания о судовых работах на день, рассказываю о том, как прошло ночное дежурство. Потом ухожу в свою каюту, с наслаждением потягиваюсь и укладываюсь в кровать, - если начнутся подвижки, меня немедленно разбудят.

Засыпаю я мгновенно. Но уже через три часа приходится вставать: в 10 час. 50 мин. трещина по левому борту, образовавшаяся 3 декабря, начинает медленно, но неуклонно расходиться.

Гидрологическая лебедка, которая стоит всего в 5 сантиметрах от края трещины, может погибнуть. Следует распоряжение немедленно выколоть ее из льда и перетащить поближе к судну.

Пока палубная команда под руководством Буторина спасает лебедку, трещина расходится до метра. Как неприятно видеть открытое разводье в нескольких шагах от корабля! А ветер, перешедший к юго-западу, усиливается. Теперь он дует прямо в лоб движущемуся - из Арктики ледяному потоку.

Все же в 14 час. 30 мин. мы, в строгом соответствии с расписанием, начинаем учебу. Вооружившись книгами и конспектами, наши ученики сидят за столами в кубрике и в кают-компании. Андрей Георгиевич пишет на доске примеры из алгебры, я разъясняю своим слушателям, как определяется место судна крюйс-пеленгом. Но и ученики и педагоги чувствуют себя на этот раз явно не в своей тарелке.

Мне приходится часто прерывать лекцию, и выходить на палубу, где вахту несет доктор. Беспокоит поведение трещины у борта судна.

До 17 часов как будто бы она сохраняла относительное спокойствие. Края ее не только не разошлись, но, наоборот, сблизились до 30 сантиметров. Однако в 17 час. 10 мин. началось нечто странное и трудно объяснимое - противоположная кромка разводья начала совершенно беззвучно отходить от судна. Она отходила сначала медленно, затем все быстрее в быстрее - на метр, на пять метров, на десять, на пятьдесят...

Ветер уже начал вздымать небольшие волны на этом внезапно возникшем у борта черном озере, послышались плеск и хлюпанье, противоположная кромка начала растворяться в кромешном мраке, а характерных звуков торошения все еще не было слышно,-словно там, на западе, куда отходило ледяное поле, находились большие пространства, свободные от льда.

Надо было ждать возвращения ледяного поля.

Я сказал Александру Петровичу:

- Прекращайте занятия, зовите всех на палубу!

Через минуту весь экипаж, оставив занятия, высыпал на палубу.

Заскрежетали лопаты и пешни, вытаскиваемые из ящиков, застучал маленький ручной насос, которым Шарыпов надувал резиновую шлюпку, зазвенели бутыли с аммоналом, приготавливаемые к спуску на лед. Вспыхнули заблаговременно подготовленные факелы; их колеблющееся багровое пламя разом озарило палубу, суетящихся на ней моряков, засыпанные снегом льды и... целое море воды у левого борта.

Противоположную кромку внезапно возникшего разводья было трудно разглядеть Огромное ледяное поле со всеми нашими аварийными запасами и магнитным домиком отошло в течение каких-нибудь полутора часов на четверть километра от судна.

- Идет, идёт!.. - послышались голоса.

В самом деле, отжатое на запад поле медленно возвращалось к судну; с каждой минутой мы все явственнее различали длинную белую кромку над черной бездной воды. Но как только поле подошло к судну на 50 метров, какая-то невидимая сила остановила его и снова погнала на запад.

Около полуночи Соболевский, уже готовившийся к сдаче вахты, крикнул:

- Константин Сергеевич! На востоке тоже разводье!..

Я перешел на правый борт, где стоял доктор. По траверзу на расстоянии около 350 метров смутно чернела широкая полоса чистой воды. На севере и на юге эта полоса соединялась с разводьем, только что открывшимся слева у самого борта судна. Мы явственно ощутили, как мал, в сущности, плавучий ледяной островок, с которым дрейфовал теперь «Седов», - в нашем распоряжении оставался обломок пака длиной в 2-2,5 километра и шириной в 350-400 метров.