Это означало, что при первом же сжатии «Седов» очутится под самым непосредственный ударом наступающих ледяных полей.

Особенно серьезная опасность угрожала левому борту, который теперь находился в каких-нибудь 8-10 метрах от широкого разводья.

- Да, неважны наши дела, - пробормотал я.

В это время за спиной послышался голос Александра Александровича Полянского:

- Вам, молния, Константин Сергеевич, из Москвы…

- Из Москвы? Давайте сюда...

Я развернул листок и при свете факела прочел:

«Ледокол „Седов“, капитану Бадигину.

Для пошивки форменного обмундирования членам экипажа ледокола срочно радируйте размеры кителей, брюк, шинелей, также номера обуви, головных уборов каждого, указанием фамилий. Нач. управления делами».

При всей серьезности момента я не мог не рассмеяться. Смеялся и Полянский. Исполнительный управдел не мог, конечно, предполагать, в какой обстановке мы получим его телеграмму. Сейчас она, бесспорно, выглядела довольно забавно. Но в конце концов автор ее был прав: теперь, когда день нашего возвращения был близок, следовало заранее подумать и о таких вещах, как форменная одежда.

- Придется вам, Александр Петрович, заняться этим делом, - сказал я доктору, протягивая телеграмму. - Вооружитесь рулеткой и меряйте...

Доктор прочел телеграмму и немного растерянно глянул на меня:

- Но ведь я никакого представления не имею обо всех этих проймах и прочих вещах.

Я возразил:

- Ну что ж? Зато вы хорошо знакомы с анатомией. Вот и записывайте: от верхнего конца берцовой кости до голеностопного сустава - столько-то сантиметров, а от края правой ключицы до края левой - столько-то... Пригласят врача в ателье мод и разберутся...

- Ну, разве что так... - протянул доктор.

Впоследствии, когда льды немного успокоились, доктор поступил именно таким образом, и к чести московских портных надо сказать, что они неплохо разобрались в нашей условной терминологии.

Теперь же, в эту тяжелую, мрачную ночь с 7 на 8 декабря, мы были благодарны управделу Главсевморпути и за то, что он немного развлек нас своей неожиданной телеграммой...

В 2 часа я освободил людей, отправил доктора спать и сам встал на вахту.

Хотя за весь день мне так и не удалось прилечь, спать почему-то совсем не хотелось. Выкуривая одну папиросу за другой, я расхаживал по палубе, иногда спускался в опустевшую кают-компанию, заглядывал в кубрик, откуда доносилось мерное дыхание спящих, снова выходил на палубу.

Разводье, открывшееся слева, то сходилось, то расходилось, как мехи гармони, но сжатие все еще не начиналось. Воспользовавшись небольшой передышкой, я решил немного погреться чайком и поставил чайник на раскаленный камелек в кают-компании. Вскоре крышка чайника звякнула и пролитый кипяток зашипел.

В ту же минуту открылась дверь, и из нее высунулось немного похудевшее остроносое лицо Алферова.

- Не спите, Всеволод Степанович? Садитесь чай пить...

Я нисколько не удивился атому ночному визиту: в последнее время наш третий механик очень плохо спал, и на «очной вахте мы постоянно распивали вдвоем с ним чай.

- Не спится, Константин Сергеевич. Все думаю и думаю, - как только голова не распухнет!..

Я налил стакан чаю и сказал Алферову, кивнув на чайник:

- Наливайте, Всеволод Степанович, от этого голова свежее станет...

Механик, не ожидая вторичного приглашения, нацедил добрых два стакана чаю в свою объемистую эмалированную кружку, отхлебнул из нее и заговорил:

- Вот дядя Саша мне радиограмму от брата принес. Пишет Александр: просьбу, мол, удовлетворили, выхожу к вам на ледоколе „Сталин“, надеюсь на скорую встречу».