Тем временем выпили, закусили, помянули, как положено, с легким всхлипыванием, маму, мало ей, мол Бог отпустил, а какая хорошая была женщина, потом с печалью, но с почетом Балюню, девяносто прожить, так бы каждому, поохав, обсудили, как только-только Верочку в коляске возили, и, исполнив долг, расслабились. В ответ на Сережины расспросы подробно, перебивая друг друга, стали рассказывать, как теснят их новые хозяева жизни, сколько народу дома свои попродавали, кто по доброй воле, а кто под нажимом.

- Тетя Тоня, а вам дом продать не предлагали? - поинтересовался Сережа.

- Еще сколько раз! В Москве квартиру сулили, да еще денег впридачу, даже поджечь угрожали. Но мы твердо сказали, где родились, там и помрем, а что там Катерина племянница, которой дом "отписан", после нас надумает, так то - ее дело. А насчет поджога заявление участковому отнесли. Так что богатенькие поканючили-поканючили и отстали. А вон, видишь, из сараюшки какой дом сладили, уже шесть лет одни и те же у нас снимают, люди хорошие, а нам на зиму деньжат хватает.

Хозяин дома дядя Гена в разговоре участия не принимал, сидел с грустноватым видом и все подливал себе клюквенного морсу.

- Дядя Гена, чего это ты ни рюмки себе не позволишь, в общество трезвости записался или, как я, за рулем от избы до сарая ездишь? - съязвил Сережа, который явно чувствовал себя центром торжества.

- Да мне о прошлом годе прохвессор хренов, экстрасенс-херосенс, видишь ли, сказал, что совсем загнусь от болей в желудке, если пить буду. Разве что, говорит, сто граммчиков по большим праздникам. Ну ты сам подумай, стану я из-за ста грамм рот поганить?!

Маша тянула рюмку "Каберне", никакой ностальгии не было, возвращения в детство не получилось, а была одна тяжкая обязанность пережить этот день. Тетя Тоня подошла к ней:

- Приезжай, поживи, подкормлю тебя маленько, вон бледненькая.

"Она меня жалеет, потому что сама такая, бездетная и никому не нужная, только еще по-деревенски выжатая, всю жизнь тянувшая воз..."

И тут с дальнего края стола высокий женский голос затянул "Ой, кто-то с го-орочки спустился..." и уже два голоса "Наве-ерно ми-илый мой иде-ет..." И весь стол дружно подхватил: "На нем защи-итна гимнастерка, Она с ума-а меня сведе-ет"...

Верочка смотрела во все глаза, и, к Машиному изумлению, на втором куплете стала подпевать.

Вечерело. Через открытую дверь вдруг резко пахнуло зацветающей черемухой. Маша вышла на крыльцо. "Не морозь меня-а" - неслось ей вслед.

Много лет назад училкой в ненавистной школе "проходила" она с пятнадцатилетними подопечными "Войну и мир". И пуще всего боялась говорить о двух сценах. Когда князь Андрей в Отрадном невольно подслушал ночной разговор Сони и Наташи и когда Наташа у дядюшки после охоты пустилась в пляс под русские песни. "Дядюшка пел так, как поет народ, с тем полным и наивным убеждением, что в песне все значение заключается только в словах, что напев сам собой приходит и что отдельного напева не бывает, а что напев - так только, для складу", - вдруг вспомнилось ей чуть ли не дословно отчеркнутое в тексте необходимое для объяснения "образа Наташи".

"...В той степи глухо-ой за-амерза-а-л ямщик"... - на удивление стройно неслось из избы.

А прыщавые переростки бегали на перемене по коридору, размахивая длинными, тощими руками, еще не обросшими мускулами, и передразнивали пищачьими девчоночьими голосами: "Так бы вот села на корточки - и полетела бы..."

Да, Наташа Ростова - девочка, невеста, а она не жена, не вдова, не мать. "Пустоцвет", - много лет назад сказала Балюня о своей одинокой знакомой, и это слово вдруг ударило по ней, как будто на спину опустилась тяжелая плеть с колючками. Оказывается, надо было прожить жизнь, чтобы дорасти до того, что Толстой был кругом прав.