- Да не выживут они, не старайся, - добродушно-снисходительно хмыкнула тетя Тоня.

К вечеру ни одной бабочки на крыльце не было, и Маша подумала, что, может быть, совершила один из самых осмысленных поступков в своей жизни.

Мест своего детства она решительно не узнавала, но как сразу постановила не расстраиваться по этому поводу, так и не позволяла возгласам возмущения вырываться наружу: в конце концов, она сама , что ли, не изменилась! Но однажды она встретила у магазина хозяйку уцелевшего дома, где когда-то жил герой-освободитель осы Лаврик, ныне давно уже Лаврентий с неизвестным ей отчеством, и не утерпела спросить, не знает ли та чего-нибудь о его судьбе. Нет, никогда она с тех пор ничего о них не слышала.

- А вы не помните, как звали его отца? - Маше вдруг невесть почему захотелось знать, каким стало его имя во взрослой жизни.

- Как же, конечно, помню - Никита Петрович, обстоятельный такой мужчина, а мама - Елизавета Николаевна. А фамилия ихняя Дубровины.

Значит, Лаврик вырос в Лаврентия Никитовича (нет, Никитича! - взыграло вдруг профессиональное корректорское) Дубровина. При большом желании можно было бы найти его через справочное бюро или по компьютерной базе. Только зачем?

Маша неторопливо шла по счастливо избежавшей асфальта тропинке и думала, как она любит все сваливать на других. Вспомнила, как хотела бросить нелепый упрек Надюше, крикнуть: "Ты сломала мне жизнь!" - и успокоиться. Теперь, похоже, она не прочь была найти три с лишним десятка лет ни о чем не подозревавшего Лаврентия Дубровина, чтобы сказать: "Ты, ты научил меня, дал мне урок предусмотрительности, это из-за тебя я совершила все свои ошибки, ты в них виноват. - Маша не замечала, что говорит вслух и даже тычет пальцем в невидимого собеседника. - Не мог разбить бутылку, не подстелив газетку, боялся осколками порезаться..."

Она вдруг очнулась, с ума, что ли, сходит, надо лишнюю таблетку сегодня проглотить.

Призраки детства больше не приходили, и Маша с удовольствием подчинилась деревенскому ритму жизни. Вечера были уже светлые, и когда в десять часов в доме гасли лампочки, сквозь истончившийся от времени ситчик занавесок проглядывали силуэты деревьев, и еще был различим каждый лист, только цвет уже был съеден упавшими сумерками. Последнее, что она слышала, засыпая, были переливчатые соловьиные трели, о которых она раньше только читала в книжках.

Верочка приехала без звонка, просто возникла в дверях, Маша в первый момент почему-то испугалась.

- У меня тетка, полдня свободных, покажи хваленые здешние красоты.

Но как только они зашли в лес, Верочка ровным озабоченным голосом сказала:

- Если честно, я по делу. Ты можешь одолжить мне денег?

Маша, погруженная в чтение "Войны и мира", тут же представила себе какой-то невероятный долг, вроде карточного проигрыша Николая Ростова, но постаралась придать вопросу как можно более спокойный тон:

- Много ли?

- Точно пока не знаю, но долларов триста, думаю, хватит.

Выдохнув облегченно, Маша с готовностью, даже торопливо, сказала:

- Конечно, и, кстати, могу подарить, если на хорошее дело.

Верочка сразу сникла, сделалась маленькой и жалкой:

- На плохое и даже очень. Короче, залетела я.

Маша странно среагировала на это давно не слышанное словечко. Почему-то в ушах зазвучал голос девочки из ее группы, "залетевшей" курсе на третьем, которая вполголоса рассказывала, какой это ужас: "Скребут по-живому, считай без наркоза, няньки грубые, глядят с ненавистью, как на убийцу, врачи свое дело делают, но с таким презрением...". А тут ее маленькая Верочка...

- Ты что, расстроилась? Он бы, конечно, денег дал, да рассказывать не хочется, расставаться пора. Досадно, конечно, но это в ваши времена была проблема, предрассудки, что, мол, первый аборт делать нельзя и все такое, сейчас все проще.