Одна из его тайн — изящная тайна, лежавшая на ее руках — появилась на свет, облеклась в плоть и кровь, и она с Квистусом отвечала за нее. Судьба свела здесь их жизни. Благодаря лежащему там холодному, застывшему человеку, комизм положения оказывался слишком трагичным, чтобы улыбаться. Она решила обратиться к Пойнтеру. Он поможет ей своим разумным советом и своим знанием людей, как помогал в хлопотах о погребении. Но Квистус! Он был такой же ребенок. Боясь, что Шейла чересчур расположится в его пользу, она все же описала ей в лучших красках нового дядю.

— Он ваш муж? — спросила Шейла.

— Боже избави, нет! — оскорбилась Клементина нелепым предположениям. — Почему это пришло тебе в голову, дитя?

Оказалось, что ее маленькая приятельница в Шанхае Дора Смит имела дядю и тетку, которые были мужем и женой. Она решила, что все дяди и тети между собой женаты.

— Как вы думаете, понравится ему мое платье? — спросила Шейла.

Клементина в первый раз за весь день расхохоталась над этим проявлением женского тщеславия.

— Как ты думаешь, а мое ему понравится?

Шейла критически посмотрела на грязноватую, скверно сшитую блузу и старую синюю юбку и покраснела. Она минуту помолчала.

— Он наверное скажет, что ему нравится, — уклончиво ответила она.

Клементина заметила лукавую искорку в глазах Пойнтера.

— Восточная дипломатия, — заметила она.

Он покачал головой.

— Вы ошибаетесь. Смотрите глубже.

Клементина спутала длинные волосы ребенка.

— Боюсь, что мне придется еще многому поучиться.

— В самой восхитительной школе на свете, — добавил Пойнтер.

Квистус вышел в четыре часа бледный и разбитый из своей комнаты и нашел Клементину в душной и темной библиотеке. Полчаса тому назад она уложила ребенка спать, приставила к ней плюшевую кошку и китайскую няньку, и села писать Томми письмо. По вине ли скверных перьев отеля или по своей художественной привычке, но лиловая полоса чернил уже тянулась по ее щеке. Она написала Томми:

«Я думаю, что вы хотите знать, что случилось. Я нашла своего бедного друга уже мертвым. По всей вероятности, Елисейские поля не кажутся ему такими прекрасными, как английские луга, по которым тосковала его душа. К моему удивлению, он оставил на попечение мое и вашего дяди — ребенка. Ваш дядя болен и сам нуждается в заботах. Совершенно себе не представляю, что будет со всеми вами, беспомощными цыплятами, пока я буду писать чьи-нибудь брюки… Когда-то я была художником, теперь я — наседка. Ваша Клементина». Она написала в том же духе Этте и, когда вышел Квистус, — надписывала конверты. Она повернулась.

— Лучше?

— Благодарю вас. Мне ужасно стыдно, что я до сих пор спал.

— Великолепно, что вы спали, — возразила она. — Иначе вы бы слегли; вы были недалеки от этого.

— Могу я вам теперь помочь в печальных хлопотах, необходимых при данных обстоятельствах?

— Уже все сделано, — заявила Клементина. — Садитесь.

Квистус немедленно повиновался. У него был очень утомленный вид, как будто он только что встал после долгой болезни.

Он провел рукой по глазам:

— Насколько я помню, там был запечатанный конверт и ребенок. Мне кажется, теперь можно познакомиться с содержанием пакета?

— Вы в состоянии его прочесть? — спросила она, тоном смягчая резкость вопроса.

— Я хочу сделать это как можно скорее, — ответил он, улыбаясь.

Клементина вскрыла конверт и прочла вслух оба документа — и завещание, и письмо.