Игнат был дома, в своем, как он говорил, «отстойнике». Алексей, впрочем, так и предполагал: после торжеств по случаю окончания халтуры Игнат нигде больше и не мог находиться — отлеживался, отмокал в ванной, приводил себя в порядок для того, чтобы предстать перед своей семьей в лучшем виде.

«Леха? Проблемы? Приезжай. Давай, через полчаса я тебя встречаю на выходе с эскалатора в Озерках». — И Игнат повесил трубку.

Он бежал вниз по ребристым, едва заметно пружинящим под ногами ступенькам эскалатора, задевал локтем стоящих справа пассажиров — он никогда не понимал, почему они стоят, не идут, неужели они никуда не спешат?

Алексей чувствовал, что восприятие его обострилось до невероятности, скользя рукой по резиновому поручню, он различал участки, которые имели более высокую температуру — совсем чуть-чуть, — минуту назад чья-то рука задержалась на мгновение в этом месте и оставила частичку своего тепла, которое вот-вот уже смешается с гулким, с низким содержанием кислорода воздухом метро, но он успел прикоснуться к этому теплому пятнышку, принял чье-то тепло на себя. Алексей отчетливо слышал обрывки фраз, которыми перебрасывались пассажиры, — редкие слова, большинство людей понуро молчали, глядя в спину стоящего впереди: «…сдала, слава Бо… ждет… Собчак пошел в гору, потому…»

Он вдруг испугался внезапного удара сзади — при той скорости, с которой он несся вниз, достаточно было легкого толчка, чтобы ноги оторвались от ступеней и тело вылетело бы снарядом, ломаясь и скручиваясь в немыслимые узлы на крутых выступах ступеней. «Чушь, не может этого быть», — говорил он себе, но страх не проходил. Мраморный зал станции «Пушкинская» успокоил его — сколько раз он ездил здесь, это было родное, знакомое до последней урны, до любой царапины на стене, до каждого блика ламп на мраморе колонн место. Он особенно любил уезжать отсюда ночью, на последней электричке, едва успев проскочить на станцию в тот момент, когда служительница уже закрывала входные двери и милиционер подозрительно косился на бегущего молодого человека, — он проходил по светлому, пустому, гулкому залу, долго, минут семь иногда ждал поезда, садился в вагон, где дремала парочка полуночных гуляк, вытягивал в проходе ноги и принимался мечтать. Здесь ему никто не мешал, здесь не могло быть никаких дел, не нужно было уже ни о чем думать. Он уже ни от чего не зависел — ни от чего, кроме поезда, который вез его как хотел — притормаживал, снова ускорял движение, иногда останавливался в темном тоннеле и стоял пару минут, — здесь он переставал контролировать себя, окружающее и всю ситуацию в целом, здесь он отдыхал.

Алексей покачивался вместе со стиснувшей его со всех сторон толпой, высасывающей, кажется, уже последний воздух из раскаленного вагона, с грохотом катившего по мертвой трубе, высверленной, выдолбленной глубоко под землей. Он вспомнил, как один знакомый трофейщик-метростроевец рассказывал ему, что до сих пор все эти огромные подземные ходы вырубаются отбойными молотками… Быстрым потоком горячего густого киселя вывалила толпа на «Техноложке» и вынесла его с собой — один из тысяч, миллионов сгустков в бурой, безмолвной массе.

Он пересел на другую ветку, и снова его сдавили, задышали в затылок, и если прежде он относился ко всему этому с юмором или просто читал, скрючившись в самой неудобной позе, повиснув на одной руке и едва ли не поджав ноги в тисках толпы, то теперь все раздражало его, не терпелось скорее доехать, а это, как он знал очень хорошо, самое опасное в любой дороге.