— Ты что, Сережа? Я не понял — ты что, пугаешь меня, что ли? А?

— Да что ты, Виталий, — стушевался капитан Замыто, — я так, чтобы ты знал.

— A-а, ну, спасибо за информацию. Ладно, пойдем по рюмашке хлопнем, молодец, хорошо поработал. Знаешь, я все это оставлю у себя, вечером посмотрю повнимательней. Ладно?

— Можно. Материалы по диким можешь держать, остальное я завтра заберу. Идет?

— Договорились.

VII

Алексей открыл глаза и пошевелился. Правая рука нашла лежащее рядом теплое человеческое тело. «Катька», — понял он. Это уже хорошо. Белый потолок перед глазами никакой дополнительной информации не дал.

— Кать, а Кать, — пропел он слабым голосом.

— У-у, — ответило тело под рукой.

— Кать, а как мы вчера домой добрались?

— Ха, — внятно и весело ответило тело. — А кто тебе сказал, что мы добрались?

Боковым зрением Алексей определил свое местоположение. Они с Катькой лежали одетые на диване все в той же Юраниной мастерской. Вокруг было чисто — ни пепельниц, ни рюмок, ни бутылок, — кто-то убрал все следы вчерашней вечеринки.

— Юраня уехал домой, когда ты уже вырубился. — Катерина села на диване, поправляя волосы и массируя ладонями заспанное лицо. — Ну, Клинт Иствуд, какие планы?

Алексей тоже осторожно сел, ожидая резкой головной боли, тошноты и прочих прелестей, но ничего подобного не произошло. Напитки вчера употреблялись качественные, количество их было невелико, и Алексей, вероятно, отключился просто от нервного перенапряжения. Сейчас он чувствовал себя свежим, отдохнувшим, с вернувшимся к нему обычным оптимизмом. Черт возьми, у него миллион друзей, он молод, здоров, Катерина вот рядом — пошли они в жопу, эти бандиты. Тяжело, конечно, все это, но это был честный бой. Все, к черту!

— Катерина, сейчас я позвоню, съездим в одно место, мне там деньги должны. А потом что хочешь, то и сотворим.

— Ну вот, опять ехать. Давай я здесь посижу, а ты вернешься. Только сначала мне, пожалуйста, завтрак. Будь так любезен. А то мы с тобой разлетимся на белых вертолетах любви.

Алексей спустился во двор, вышел на Лиговский и купил в ларьке бутылку «Холстена», два апельсина и пачку печенья. Возвращаясь назад, он улыбался — солнечный августовский день даже бомжам с Пушкинской придавал вид игривый и беспечный: несколько человек, одетых довольно живописно и уже слегка пьяных, стояли на углу и, радостно махая руками, что-то громко друг другу рассказывали. Угостив веселых бездомных парой сигарет, Алексей поднялся в мастерскую. Катерина накинулась на апельсины, а он снова набрал номер Гимназиста.

Трубку подняла Людмила Алексеевна, и он удивился, услышав, как обычно звонкий и громкий ее голос стал сегодня низким и глухим.

— Алло, Людмила Алексеевна, здравствуйте. А можно Толика?

— Лешенька, это ты? Лешенька, приезжай, пожалуйста, к нам. Толик умер, застрелился. Приезжай скорее. — Она уже рыдала в трубку. — Я не могу больше говорить, приезжай.

Катерина весело вгрызалась в апельсин, не разламывая его на дольки, а с наслаждением высасывая, очистив наполовину. Вот так, подумал Алексей, с этого апельсина и началась для него новая жизнь. Не вчера и даже не позавчера, с автоматных выстрелов, те два дня он еще толком ничего не понял, пребывал в шоке. Это была не реальная жизнь, а какое-то затянувшееся кино. Сейчас наконец свет в зале зажегся, и оказалось, что все происходило на самом деле.

Гимназист застрелился. Вот так их оружие начало наконец работать. Сначала он двоих уложил, теперь вот Толик.