— Да вот, думаю, надо сейчас ехать. На неделе пойду билет покупать. Что тебе привезти, Кать? Давай список. Вот приеду, и свадебку сыграем, да?

— Посмотрим. Может, и сыграем. Слушай, давай вернемся? Как там Людмила Алексеевна — надо бы с ней посидеть все-таки.

— Кать, да спит она — столько снотворного съела, пусть отдыхает. Нам там сейчас нечего делать. Давай немного погуляем — в себя надо прийти. У меня же тоже проблемы.

— Да уж, вляпался ты, Лешенька. Давай-ка, действительно, сваливай в Америку. Здесь пока уляжется все это…

Алексей вдруг почувствовал себя посторонним. Именно так — посторонним и непричастным к тому, что было вокруг них. Толстые стволы старых деревьев, густая листва которых еще не была тронута осенней желтизной, тихо похрупывающий под ногами сухой гравий дорожки, свежий, особенный петербургский воздух, заплеванные ступеньки станции метро — он вдруг увидел все это со стороны, внезапно выйдя из круга их воздействия. Они больше не влияли на него, не изменяли настроения — словно дзэнский монах, он отрешенно наблюдал за всем этим и впервые за последние несколько дней почувствовал полный покой. Покой и абсолютную личную безопасность. Удивительное дело — в городе он никогда совсем не расслаблялся. Впрочем, Алексей был уверен, что никто здесь не расслабляется, — всегда, в любой праздник, во всякой радости, в любви, в веселой пьянке с друзьями, на воскресной прогулке с детьми, в магазине, в музее, в метро, везде и в любое время маленький участок мозга концентрирует подозрительность, недоверие, страх, готовность ответить ударом на удар, словом на слово, толкнуть, закричать, побежать… Сейчас же ему казалось, что между ним и городом выросла стеклянная стена, причем не просто стеклянная, а пуленепробиваемая. И непробиваемая также для негативных эмоций, которые излучает в толпе, как правило, каждый второй, если не каждый первый.

Он внезапно, не заметив и не зафиксировав этот миг, полюбил всех вокруг. Улыбнулся бритоголовым бандитам, пропустил, остановившись, задрипанного пьяного, опустившегося совершенно, до последнего предела мужичонку с двумя пустыми пивными бутылками, двинулся дальше, догоняя ушедшую чуть вперед Катерину. Он шел, высоко подняв голову и смотря прохожим прямо в глаза. Встречный взгляд, как обычно, он видел очень редко: идущие навстречу люди либо упирались глазами под ноги, либо смотрели куда-то мимо, а если глаза Алексея попадали в поле их зрения, то они тут же либо как-то нервно смаргивали, либо поводили зрачками в сторону — привыкли уже все, что прямой взгляд в глаза на улице может означать в 99 процентах случаев угрозу. Только угрозу. Алексей улыбался и желал увидеть ответные улыбки на лицах, но окружающие почему-то хмурились, опускали головы и спешили пройти мимо.

— Чего лыбишься? — громко спросил его здоровенный парнище в кожаной куртке, стоящий у ларька с только что открытой бутылкой пива и только что громко ржавший в ответ на шутки своих приятелей — таких же здоровяков, переминающихся с ноги на ногу рядом с ним, а теперь мгновенно согнавших с лица улыбку и придавших ему злобное, закрытое, каменное выражение. — Чего надо, а?

— Да ничего, я так просто. Кайф вокруг, мужики, настроение просто хорошее. Удачи вам.

— Эй, постой, — парнище, чуть помедлив, крикнул вслед удаляющемуся уже Алексею, — подойди-ка сюда.

— Леш, пошли, пошли, чего тебе от них надо? — Катерина потянула его за рукав. — Пошли, у нас своих дел хватает.

— Да сейчас, подожди. — Он повернулся и подошел к тройке кожаных здоровяков. — Привет!

— Ты кто? — спокойно спросил его парень с пивной бутылкой.

— Алексей.