Порядок в гареме держался только на соблюдении жестких правил, на незыблемости раз и навсегда установленной иерархии, почтении и уважении тех, кто выше хотя бы на ступеньку, и всяческими стараниями и себе взобраться туда же. Такое стремление возвыситься хотя бы над кем-то отвлекало женщин от остальных проблем. Главным становилось внимание султана, собственная внешность и благосклонность валиде и кизляр-аги.

Одалиски без конца одаривали евнуха теми же перстнями, но не это главное, пока они зависимы, они послушны. Держать в руках столько женщин, не имея мощных рычагов управления ими, невозможно.

Нарушая правила, Хуррем тем самым их размывала, расшатывала сами основы гаремной организации. У кизляр-аги даже мелькнула мысль: так она и сам гарем отменит! Разозлился на себя:

– Шайтан в мою голову сегодня вселился, что ли? Дурные мысли лезут. А все эта Хуррем!

У евнуха давно во всем виновата Хуррем. Но если разобраться, то основные неприятности начались, когда Повелитель заметил эту зеленоглазую колдунью. Султанское сердце никак не удавалось отвратить от этой женщины, как ни старались. Чего только не делали – травили ее саму, пытались очернить перед Повелителем, показывали и даже укладывали на ложе Сулейману самых красивых девушек, умных, обученных любви, чтобы могли не просто заменить худышку на зеленых простынях, но и беседы вести. Что ни делали, но стоило Хуррем родить очередного недоноска, как Повелитель забывал обо всем и возвращал ее на ложе.

Околдовала, ведьма, не иначе! Это тоже способ борьбы: одно слово, даже не слово, а легкий намек, другое… Намеки нужные люди хорошо поняли, по Стамбулу поползло: ведьма… колдовство… чары…

Конечно, разве мог сильный, красивый мужчина, Повелитель, Тень Аллаха на Земле, столько лет всем красавицам и умницам предпочитать одну-единственную, не такую уж красивую, а про ум… и ум у нее неправильный, не женский. Что за женщина с мужским умом? Только ведьма!

Гарем – место опасное…

Желая отгородиться от шума и болтовни гарема, когда приходилось проводить время вместе с остальными его обитательницами, Роксолана взяла за правило повторять про себя какие-то отрывки прочитанного, даже не стихи, а просто пересказ, чтобы убедиться, что поняла, что узнала, способна повторить складно и легко.

А чтобы это не выглядело помешательством (сосредоточенный взгляд и слегка шевелящиеся губы могли смутить кого угодно), она брала с собой красивое зеркало, преподнесенное драгоманом Луиджи Гритти, и смотрелась в него, якобы любуясь своей внешностью. Пусть лучше считают самовлюбленной дурой.

Женский мир гарема давил на нее сильней любых накидок, сильней чадры или яшмака. Пустая болтовня, по сути, обыкновенные сплетни и осуждение друг дружки, казалась какой-то вязкой массой, затекавшей в уши, забивавшей их и через уши ум. Освободиться от этой словесной жижи было тяжело, Роксолана научилась не впускать ее.

Считают зазнайкой, потому что не поддерживает разговоры? Ну и пусть! Все равно ничего хорошего говорить о ней не станут, потому что она обидела почти каждую из болтавших девушек. Чем? Тем, что отняла у них Повелителя, лишила надежды заполучить его в свои сети, попасть на его ложе. Вернее, даже на ложе попасть удавалось, но ненадолго.

А теперь она твердо вознамерилась пока не рожать и, следовательно, бывать в султанской спальне только самой. Хватит, прошли те времена, когда она, долго беседовав с Повелителем, вынуждена была на ночь удаляться в свои комнаты просто потому, что ему нужна женщина, а Хасеки снова вынашивает ребенка. Теперь она отберет всякую надежду быть рядом с султаном у любой из этих куриц, что квохчут ни о чем.

Нескончаемая трескотня, немыслимая смесь запахов, в которой присутствовали и ароматы многочисленных цветов, выращивать которые турки умудрялись круглый год, запах сладостей, горящего сандалового дерева и многочисленных благовоний из жаровен, амбры и мускуса духов и окуривания одежды, яркие ткани, переливающиеся всеми оттенками радуги и немыслимо блестящие от золотых и серебряных нитей, блеск бесконечного количества драгоценностей сливались в одно яркое шумное пятно, напоминавшее Роксолане павлиний хвост.