|
В наши дни гонки в парусном спорте — это в большей степени испытание на стойкость, нежели на умение. — Он улыбнулся этакой холодной скандинавской улыбкой. — Я думаю, что они потому-то мне и нравятся.
Я кивнул, чтобы показать, как я внимательно слушаю. Ему явно нравился звук собственного голоса.
— Упорный человек может многого добиться в этих краях. Кто-то думает о строителях в Кинлочбиэге или в этом месте. — Он помахал своей сигаретой в сторону застекленных окон. — Здесь присутствует дух, который и соорудил солнечную террасу, противостоящую господствующим ветрам в самом плохом климате Европы.
Он подождал, чтобы я засмеялся.
— И в вашей каменоломне тоже, — сказал я не без умысла. Он пожал плечами.
— Это для меня и бизнес, и удовольствие. Я много плаваю, и мне нужно много камня. Поэтому я и начал присматривать какую-нибудь гранитную гору с глубоководной якорной стоянкой поблизости. И я ее нашел. Теперь мы развозим морем шотландские скалы по всему миру.
— А это не слишком дорого?
Он выхлебал свой напиток. В его глазах был холодок экрана карманного микрокалькулятора.
— Конечно, пришлось вложить немало. Но спрос постоянно высокий, а морской транспорт самый дешевый. — В этот момент в бар вошли двое мужчин. У обоих коротко постриженные волосы, тоненькие усики, на обоих спортивные костюмы. Лундгрен посмотрел на свои часы. — Вы как-нибудь должны приехать и все тут посмотреть.
— Мне бы очень хотелось, — ответил я.
— Предвкушаю знакомство с вашим судном, — сказал он на прощание.
Они вышли втроем. Лундгрен важно шествовал впереди и казался еще миниатюрней из-за этих двоих. В его зубах дымилась сигарета. А я допил свою рюмку. Бармен принес счет. Стоимость тоника Лундгрена была помечена пятью фунтами.
— Тут все верно? — спросил я бармена.
Его большое круглое лицо выглядело невозмутимым и вполне самодовольным.
— Все совершенно точно, сэр.
— Он всегда так работает, ваш босс? — спросил я.
Бармен не ответил. Я заплатил и вышел на террасу. Вид отсюда был потрясающим. Через весь сад — до якорной стоянки и дальше, до алых пиков Арднамеркена. Было нетрудно понять, как Лундгрен поднялся на ту высоту, где он находился. Нетрудно было понять и то, что его друзья, которым приходится оплачивать гостиничные счета, когда они приезжают сюда, и его случайные знакомые, которым приходится платить здесь за пиво непомерно завышенные цены, любят его несколько меньше, чем они это ему показывают.
Я спустился по ступенькам террасы между красными терракотовыми цветочными горшками с геранью и агапантусом и побрел по дорожке через сад. Садовники все еще пропалывали сорняки. Я спросил одного из них, не видел ли он Эвана. Садовник указал рукой:
— Пошел вон туда, к садкам с рыбой.
Дорожка привела меня в лесок шотландских сосен. Небольшая деревянная табличка на воротах, стоявших поперек дорожки, извещала: «Частное владение». Я заколебался.
— Туда, туда! — крикнул садовник ободряюще.
Я толкнул калитку и вошел. За воротами дорожка была уже не только не ухоженной, а, наоборот, грязной от торфа, с глубокими отметинами тракторных шин. Справа рельеф полуострова повышался. Дорожка вывела меня на тенистый южный берег узкого черного залива, потом миновала беспорядочное скопление сельских домишек из асбеста и цемента, обогнула дымящуюся кучу жестяных консервных банок, бутылок и старых круглых банок из-под нефти...
Так я оказался на самой оконечности мыса. Здесь залив расширялся, превращаясь в просторную гладь очень темной воды. И очень глубокой. А там, где течение устремлялось сквозь узкое горло залива, виднелись сильные завихрения и водовороты, наверное, там были и подводные рифы. |