|
Эван просканировал это место рыбоискателем, — сказал он. — Мы собирались выйти завтра и подождать там, посмотреть, что произойдет. А потом он сказал, что нам понадобится ныряльщик. Он говорил, что вы были ныряльщиком.
Наступило молчание. Над черным шрамом кричали чайки. Эван Бучен был мертв. Эван Бучэн вел себя со мной как друг.
Я оставил Гектора на «Флоре» и сошел на берег.
Из комнаты Фионы спустился по лестнице местный врач.
— Я дал ей успокоительное, — сказал он. — Сейчас она спит. Есть ли здесь кто-нибудь, кто мог бы с ней остаться?
Я сказал, что есть. Потом пошел на кухню. Надо было затопить печь. Я выплевывал угольную пыль, сражаясь с сырой растопкой мне казалось непостижимым, что Эван выполнял эту обыденную работу сегодня утром, всего-то часов шесть назад.
В доме было тихо, так тихо, как в могиле. Я поставил на огонь чайник но потом решил, что сейчас не время для чая, и раскопал в буфете бутылочку «Гленморанжа». Я поверил Гектору, сказавшему мне, что в том сарае больше не было никаких мин. Я поверил ему, когда он сказал, что Эван хранил лишь несколько брусочков динамита — количество, недостаточное для того, чтобы снести половину холма. Но это означало, что я должен был поверить и в то, что кто-то счел необходимым уничтожить Эвана.
Меня трясло. Виски обожгло глотку, но не остановило дрожь. Я добавил в рюмку еще виски. А трястись меня заставляло вот что: Эван назначил мне встречу в сарае сегодня утром, чтобы открыть какую-то тайну. И вот теперь ему не удастся никогда никому ничего рассказать. Никогда.
Ветер прогудел над домом, вызвав металлическое дребезжание в листве эвкалиптов. Но порыв стих, и дом опять был спокоен и полон молчания. И вдруг сквозь эту тишину послышался какой-то звук — звук, подобный биению пульса, беспорядочный, звериный. Рыдание Фионы. Я снял трубку телефона и набрал номер Проспера. Мне пришлось довольно долго рассказывать о случившемся.
— На некоторое время мне надо задержаться здесь, — предупредил я Проспера.
Он все понял.
— Приезжай, когда сможешь.
Потом я отправился наверх, к Фионе. Занавески задернуты, и в комнате полумрак. Фиона перестала плакать. Я подошел, сел рядом с клубочком, свернувшимся под одеялом, и отыскал рукой ее плечо. Мышцы опять были напряженными, жесткими, как железо.
— Эван хотел, чтобы я взялся за ныряние. Я готов, если готова ты.
Она перекатилась под одеялом в сторону от меня. Я спустился вниз и позвонил в свою контору. Сирил, как обычно, торчал там допоздна. Он рассказал мне все новости, и мы с ним наметили кое-что по делам моих клиентов. Однако запутанные конфликты на Садовой улице казались мелкими и бесконечно далекими в сравнении с необъятной и простой реальностью смерти. Поэтому я сказал Сирилу, что мы займемся делом Морэг Салливан.
— Иск против ее супруга? — спросил Сирил, не скрывая своего неодобрения.
— Возмещение убытка, — сказал я.
— А против кого?
Я поколебался.
— Против неизвестного лица или лиц. Без гонорара.
Голос Сирила продолжал выражать неодобрение. Я повесил трубку и провел остаток вечера, попивая виски на кухне.
А следующим днем был вторник.
* * *
Мы вышли из Лоч-Биэга, добрались по большим грязным волнам Хорнгэйта и взяли курс к третьему бакену. Шел дождь. Мы с трупом продвигались по морской воде цвета цементного раствора. Над угольной печью поднималась пыль. Гектор внизу возился с аппаратом для ныряния. Я шел по курсу, наблюдая, как бушприт то указывает в небо то снова резко опускается с тяжелым всплеском и тучей брызг.
Поднялся ветер. Исключительно скверный денек. И слишком бурное море для ныряния, даже если снаряжение окажется в полном порядке. |