|
Накачанные гелием, вы можете опуститься так глубоко, как вам захочется, при условии, что вы способны сохранять тепло и не возражаете, если волосы и ногти у вас перестанут расти, а ваш голос будет звучать, как у какого-нибудь попугая из-за того, что делает гелий с вашими голосовыми связками. Самое трудное в этом деле — заставить себя подниматься на поверхность медленно, без поспешности. Потому что, если вы будете подниматься в спешке, газы, растворившиеся в вашей крови, начнут пузыриться по мере ослабления давления, и вы будете закипать, лопаться и умирать.
Чтобы держать вас под водой достаточно долго и с пользой для дела, вас снабжают водолазным колоколом. Скажем, трое из вас работают от этого колокола, спущенного с судна, один дежурный ныряльщик поддерживает контрольные огни, и еще пара болтается в темноте на специальных шлангах, через которые поступает дыхательный гелий, и у всех у них есть телефоны, чтобы никто не оказался в одиночестве. В их костюмах есть и горячая вода для обогрева, потому что в трехстах метрах под водой холодно настолько, чтобы убить вас примерно за такое же время, какое уходит у вас на чистку зубов.
Пять лет и десять месяцев я спускался в Северное море на глубину двести восемьдесят метров, в водолазном колоколе с запотевшими стальными стенами, с полом, состоящим из диска очень холодной воды, в полном одиночестве, если не считать множества датчиков и двух шлангов, змейками уходящих в черную воду, где мои приятели, Бруно и Джон, работали над неисправным вентилем нефтепровода. А наверху вокруг водолазного судна «Грэйт норзэрн» стоял туман. Туман вообще никак не повлиял бы на наши жизни, если бы не эта маслобойка, которая шла сквозь туман на скорости в шестнадцать узлов, не эта «Розмари викл», плавучий резервуар водоизмещением в восемьдесят тысяч тонн, с филиппинским рулевым, грезящим о Минданао и не обращающим ни малейшего внимания на свой радар.
Итак, я сидел там, внизу, наблюдая за стальными стенами, и водолаз-контролер наверху сообщал мне, что все системы работают нормально, а из темноты Бруно просил Джона подать ему гаечный ключ «Стилсона», потому что у него возникли сложности с каким-то болтом. И внезапно контролер сказал: «Черт подери!» В тот самый момент «Розмари викл» ударила громаду «Грэйт норзэрн» в нос, оторвала судно от его якорей, отшвырнула и поволокла...
Моя маленькая стальная комнатка накренилась, и я оказался в небольшом бассейне ледяной воды. У меня не было никакого шлема, ничего не было, мои пальцы цеплялись за рукоятки внутри колокола, и я повисал на них, пытаясь подняться на ноги, но не смог из-за того, что колокол накренился и его волокло, как на буксире, по морскому дну. Очень скоро я сообразил, что пузырь гелия, в котором я сижу, — это все, что здесь оставалось для дыхания. Но вот-вот он проскользнет под кромкой колокола и умчится к поверхности, а тысячефутовая мощь воды прорвется внутрь.
Но это предстояло в будущем, хотя и скором, может, через тридцать секунд. А в настоящем было то, что Бруно с Джоном привязаны к множеству механизмов, и у них нет никакого колокола, чтобы их защитить. Поэтому я бросил себя вверх, в остатки газа, включил селектор связи между ныряльщиками и закричал своим скрипучим гелиевым голосом, чтобы они возвращались.
И услышал только молчание.
Тогда я спустился вниз и проверил шланги. Они все еще были на месте, свешивались в этот круглый черный бассейн, где вода теперь прекратила движение. Но на концах шлангов никого не было. Где-то в этой черноте Бруно и Джон были уже мертвы.
В моем ухе раздались голоса, они шли с самого верха, спокойные и рассудительные. «Небольшое местное осложнение, — говорили те, наверху. — Забирай ребят в колокол, и мы поднимем вас».
По стальным стенам скатывались холодные капли. Я чувствовал, как холоден пот, сбегающий по моей спине. |